Джон Рональд – Война за самоцветы (страница 73)

— Я говорю не о сновидениях, — ответствовал Мантор. — У меня есть свидетель. Но поскольку, вопреки обычаю, слова мои оспаривают, пока речь моя не кончена, я отвечу сразу. Я забрал из темницы еду, которую отведал Хурин. Перед свидетелями я дал ее псу, и тот до сих пор не очнулся от мертвого сна. Может статься, не сам халад Брэтиля умыслил подобное, а тот, кто желал ему угодить. Но разве есть здесь законная цель? Удержать от насилия человека — уже в оковах и заключенного в темницу? То злой умысел, народ Брэтиля, и я прошу собрание исправить это!

[стр. 289]

Тут по вечевой стогне прокатились волнение и ропот; а когда поднялся Авранк и призвал к тишине, шум только усилился. Наконец, когда собрание слегка приутихло, заговорил Мантор:

— Продолжать ли мне, ибо у меня еще есть, что сказать?

— Продолжай! — отвечал Авранк. — Но укороти свое суесловие. И

должен предупредить всех вас, господа мои, что этому человеку надо внимать с осторожностью. На его добросовестность полагаться нельзя: они с подсудимым — близкая родня.

То были неумные слова, ибо Мантор немедленно ответил так: — Это и впрямь так. Матерью Хурина была Харэт, дочь Халмира, некогда халада Брэтиля, а Хириль, ее сестра, была матерью моей матери. Но это родословие не доказывает, что я лжец. Более того, если Хурин Дорломинский приходится мне родней, то он родич и всему Дому Халэт. Да, и всему нашему народу. Но с ним обращаются как с изгоем-разбойником, дикарем, лишенным чести!

Продолжим же с главным обвинением, которое, по словам обвинителя, может караться смертной казнью. Вы видите перед собой пробитую голову, которая, однако, вроде бы прочно держится на плечах и не утратила речи. Рану ей нанесли, бросив небольшой деревянный столец. Злодеяние, скажете вы, и, что намного хуже, совершенное, когда халад Брэтиля восседал на своем троне.

Но господа мои, к злым делам человека можно вынудить. Поставьте себя мысленно на место Харданга, сына Хундада. Вот перед вам предстает Хурин, владыка Дорломина, ваш родич: он глава великого Дома, муж, чьи деяния воспеты эльфами и людьми. Но ныне он стар, лишился своей вотчины, отягощен скорбью и истомлен скитаниями. Он желает увидеться с вами. А вы непринужденно восседаете на троне. Не поднимаетесь. Не заговариваете с ним.

Лишь меряете его взглядом с головы до пят, пока он стоит; потом он опускается на пол. Тогда, преисполнены жалости и вежества, вы велите вынести столец старому невеже.

О стыд и срам! Тот запускает вам стольцом в голову. Но я бы сказал, стыд и срам вам, обесчестившим свой престол, свой чертог, весь народ Брэтиля!

Господа мои, скажу начистоту: было бы лучше, если бы владыка Хурин вооружился терпением, изумительным терпением. И почему он не стал дожидаться новых обид, которые ему пришлось бы сносить? Однако я, стоя в том чертоге и будучи всему свидетелем, дивился, и по-прежнему дивлюсь, и прошу вас сказать мне: как вам нравится подобное поведение человека, которого мы сделали халадом Брэтиля?

[стр. 290]

В ответ на этот вопрос поднялся громкий шум, но, когда Мантор воздел руку, все внезапно стихло. Однако под прикрытием шума Харданг подошел к Авранку переговорить с ним, и в наступившем молчании их голоса прозвучали слишком громко, так что Мантор и другие тоже услышали, как Харданг говорит «Лучше бы я дал тебе выстрелить!»50, а Авранк отвечает «Еще успеется».

И Мантор продолжал:

— Я услышал ответ на свой вопрос. И вижу, что такое поведение вам не по душе. Так как бы вы поступили с человеком, швырнувшим столец? Связали, надели веревку на шею, заперли в пещере, заковали в цепи, подмешали снотворного ему в пищу, а под конец вытащили сюда просить для него казни?

Или освободили бы? Или, быть может, просили у него прощения или велели так поступить халаду?

Тут поднялся шум еще громче, чем прежде, люди встали с дерновых скамей, бряцая оружием с криками «Освободить! Освободить! Свободу ему!».

Слышалось много и других голосов, что кричали «Долой халада! В пещеры его!»

Многие из мужей почтенных лет, восседавших на нижней скамье, бросились к Хурину и преклонили колена, моля о прощении; один дал Хурину посох, а другой накинул ему на плечи красивый плащ и надел на него великолепный серебряный пояс.

И Хурин, в этом одеянии и с посохом в руке, подошел к камню [дописано: Ангбору], встал на нем лицом к собранию не как проситель, но как король и возгласил громким голосом:

— Благодарю вас, господа Брэтиля, собравшиеся здесь: вы спасли меня от бесчестья. Значит, не оставила справедливость этой земли, пусть, задремав, не сразу пробудилась она. Но теперь хочу я выдвинуть собственное обвинение.

Вопрошают, каково мое дело здесь? Что думаете вы? Разве не в этой земле умерли сын мой Турин и дочь моя Ниэнор? Увы, был я далече, когда узнал о бедах, что случились здесь. Разве есть чему дивиться, если отец ищет могилы своих детей? Дивиться скорее следует тому, думается мне, что еще никто не назвал мне их имена.

Стыдитесь ли вы, что дали сыну моему Турину умереть за вас? Что всего двое отважились пойти с ним, чтобы лицом к лицу встретить ужас Змия? Что никто не осмелился помочь ему, когда кончен был бой, хотя так можно было бы предотвратить худшее?

Может быть, вам и впрямь стыдно. Но не это мое обвинение. Не прошу я, чтобы нашелся в этой земле равный отвагой сыну Хурина. Но, простив старые горести, прощу ли новую? Внемлите, люди Брэтиля! У Стоячего камня, что воздвигли вы, лежит

[стр. 291]

старуха-нищенка. Долго была она в вашей земле, не видя ни огня, ни еды, ни жалости. Ныне мертва она. Мертва. То была Морвэн, моя жена. Госпожа Морвэн Эдэльвэн, красой равная эльфам, та, что родила на свет Турина, погибель Глаурунга. Она мертва.

И если те из вас, кто не лишен сострадания, крикнут мне, что нет на вас вины, то спрошу я: на ком эта вина? Чьим велением бросили ее умирать от голода у вашего порога, как бездомного пса?

Не умыслил ли то ваш предводитель? Так я думаю. Ведь он и со мной обошелся бы так же, если бы смог. Вот его дары: бесчестье, голодная смерть, отрава. Причастны ли вы к этому? Станете ли выполнять его волю? Если нет, то сколько еще, господа Брэтиля, станете вы терпеть его? Сколько еще станете сносить, чтобы этот человек по имени Харданг сидел на вашем престоле?

Придя в ужас от такого поворота, Харданг побелел от изумления и испуга.

Но не успел он заговорить, как Хурин указал на него своей длинной рукой: — Глядите! — воскликнул он. — Вот он стоит с ухмылкой на губах!

Думает, что он в безопасности? Ибо отняли у меня меч; и он мнит, что я стар и изнурен. Нет, слишком часто называл он меня дикарем. Пусть же увидит дикаря! Руки, одни лишь руки надобны, чтобы вырвать у него глотку, полную лжи.

С этим Хурин сошел с камня и устремился к Хардангу; но тот попятился, созывая к себе своих провожатых; и они отступили к воротам. И потому многим показалось, что Харданг признал свою вину, и они, обнажив оружие, с криками устремились со скамей вниз, на него51.

И так над священной стогной нависла угроза кровопролития. Ибо другие примкнули к Хардангу: не питая любви ни к нему, ни к его деяниям, иные все же хранили ему верность и желали хотя бы защитить халада от насилия, пока не даст он ответа вечу.

Мантор, встав между обеими партиями, кричал, чтобы удержали они свои руки и не проливали крови на вечевой стогне; но искра, что сам он высек, ныне полыхнула пламенем, которого он не мог затушить, и людским напором отшвырнуло его в сторону.

— Долой халада! — кричали люди. — Долой Харданга, в пещеры его! Не волим Харданга! Волим Мантора! Мантора в халады!

И они напали на тех, кто преграждал путь к воротам, чтобы дать Хардангу время спастись.

Мантор же отошел обратно к Хурину, который стоял теперь один возле камня.

[стр. 292]

— Увы, господин, — молвил Мантор, — Боялся я, что этот день чреват для всех нас великой опасностью. Мало что я могу сделать, но все же обязан попытаться предотвратить худшее зло. Вскоре люди вырвутся за ограду, и я должен следовать за ними. Пойдешь ли со мной?

Много народу с обеих сторон полегло у ворот, прежде чем пали сами ворота. Авранк бился храбро и отступил последним. А когда обратился в бегство, вдруг натянул свой лук и выстрелил в Мантора, что стоял подле камня.

Но промахнулся в спешке, и стрела, пролетев мимо Мантора и ударившись о камень, высекла искру и сломалась.

— В следующий раз не промахнусь! — крикнул Авранк, убегая вслед за Хардангом.

Тут восставшие вырвались со стогны и с жаром погнались за людьми Харданга до Обэль Халада, в полумиле отсюда. Но Харданг опередил их и заперся в чертоге, который обложили теперь осадой. Чертог предводителей стоял посреди круглого дворища, окруженного земляным валом и сухим рвом.

В стене имелись лишь одни ворота, от которых вымощенный камнем путь вел к великим дверям. Нападающие прорвались в ворота и быстро окружили весь чертог; и ненадолго стало тихо.

Мантор и Хурин подошли к воротам; Мантор желал начать переговоры, но люди молвили:

— Что толку в речах? Крысы не вылезут из норы, пока псы на дворе.

А иные кричали:

— Наши родичи убиты, и мы отомстим за них!

— Тогда, — молвил Мантор, — позвольте мне хотя бы сделать, что можно!

— Делай! — сказали люди. — Только не подходи близко, а не то получишь острый ответ.