Джон Рональд – Утраченный путь (страница 13)

и впрямь сны наяву видишь. Скоро спать пора; так что если хочешь послу-

шать на ночь какую-нибудь историю, сейчас самое время.

– Извини, пап, я просто задумался.

– О чем?

– Так, о разном: о море, о мире и об Альбоине.

– Об Альбоине?

– Да. Я пытался понять: почему «Альбоин»? Почему меня зовут «Аль-

боин»? В школе часто спрашивают: «А почему “Альбоин”?» и дразнят меня « - » [[[2]. Но ведь это неправда, скажи, пап?

– Знаешь, мальчик, ты и в самом деле выглядишь довольно костлявым; но, слава богу, в тебе не одни кости. Боюсь, тебя зовут Альбоином потому, что я тебя так назвал. Извини, я не хотел, чтобы у тебя из-за этого были неприятности.

– Но ведь это настоящее имя, да, пап? – взволнованно спросил Аль-

боин. – То есть оно ведь что-нибудь значит, да? И других людей так звали?

Ты же его не выдумал?

– Нет, конечно. Оно такое же настоящее и правильное, как и Освин; можно сказать, оно из того же семейства. Только меня из-за моего имени никогда не дразнили. Хотя меня часто называли Освальдом – по ошибке.

Помню, как это меня раздражало – до сих пор не знаю почему. Я был до-

вольно щепетилен насчет своего имени.

Они долго сидели и разговаривали на стене, глядя на море, и не верну-

лись ни в сад, ни домой до тех пор, пока не пришло время ложиться спать.

Их разговор, как нередко случалось, перешел в рассказ: Освин поведал сыну историю Альбоина, сына Аудоина, короля лангобардов; поведал он и о великой битве между лангобардами и гепидами, которая ужаснула даже мрачный шестой век; и о королях Туризинде и Кунимунде, и о Ро-

замунде.

– Но такие истории на ночь лучше не рассказывать, – и Освин оборвал рассказ на том, как Альбоин пил вино из украшенного самоцветами черепа Кунимунда.

– Не очень-то мне нравится этот Альбоин, – сказал мальчик. – Мне больше нравятся гепиды и король Туризинд. Лучше бы они победили.

Почему ты не назвал меня Туризиндом или Турисмодом?

– Ну, вообще-то мама хотела назвать тебя Розамундой, только ты ро-

дился мальчиком. А она не успела помочь мне выбрать другое имя, ты же знаешь. Вот я и взял имя из той же хроники – я решил, что оно подойдет.

Оно ведь не только из этой истории, оно гораздо древнее. Может, ты пред-

почел бы, чтобы тебя звали «Друг Эльфов»? Твое имя значит именно это.

– Не-ет, – задумчиво протянул Альбоин. – Я люблю, чтобы имя что-то значило, но мне не нравится, когда имя что-то говорит вот так, в лоб.

– Ну, я, конечно, мог бы назвать тебя «Эльфвине» – это то же самое, 83УТРАЧЕННЫЙ ПУТЬ

только по-древнеанглийски. Я мог бы назвать тебя так не только в честь того, итальянского Эльфвине, но и в честь всех Друзей эльфов, что жили в древности. В честь внука короля Альфреда, что пал в день великой победы в 937 году, и того Эльфвине, что погиб во время знаменитого разгрома при Мэлдоне, и многих других англичан и людей Севера из длинной череды Друзей эльфов. Но я дал тебе имя в латинизированном варианте. Я решил, что так лучше. Былые дни Севера минули безвозвратно, а то, что осталось, дошло до нас в том виде, какой мы знаем, через христианство. Вот я и вы-

брал имя «Альбоин» – оно не совсем латинское и не совсем северное, как и большинство западных имен, – как и большинство людей, которые носят эти имена. Иногда это имя переделывают в «Альбин». Я мог бы назвать тебя так – и тебя никто бы не дразнил, в нем нет ничего смешного. Но оно чересчур латинское, и по-латыни значит «белый, светлый». А ты, мальчик, совсем не светлый и не белокурый – ты у меня темненький. Вот потому ты и Альбоин. А теперь все, спать пора!

И они пошли домой.

Но прежде чем лечь спать, Альбоин выглянул в окно. За обрывом виднелось море. Было лето, и солнце только-только садилось. Оно мед-

ленно уходило в воду, и наконец его алый край канул за горизонт. Море быстро угасало: с запада налетел холодный ветер, и от кромки заката, грозя земле, плыли черные тучи, распростершие громадные крылья к югу и к северу.

– Они похожи на орлов Владыки Запада, летящих к Нуменору, – сказал Альбоин вслух. Интересно, почему? Он не так уж удивился. В те дни он ча-

сто сочинял разные имена. Смотрит он на знакомый холм – и вдруг видит его в каком-то другом времени, в другой истории. «Зеленые склоны Амон-

эреббб», – говорил он. «Грохочут волны у берегов Белерианда», – промолвил он однажды, когда был шторм, и валы разбивались о подножия утесов, на которых стоял дом.

Некоторые имена он просто сочинял (или думал, что сочиняет): ему нравилось, как они звучат. Но другие казались «настоящими», словно не он произнес их первым. Вот, например, Нуменор. «Мне нравится это сло-

во, – подумал Альбоин. – Я мог бы выдумать длинную историю о земле Нуменор».

Он лег в постель, но история как-то не выдумывалась. Очень скоро имя позабылось. Нахлынули другие мысли – отчасти из-за слов отца, отчасти из-за его собственных сегодняшних грез наяву.

«Темноволосый Альбоин, – размышлял он. – Интересно, есть ли во мне латинская кровь? Если и есть, то, наверно, не так уж много. Я люблю западные берега и настоящее море – оно

УТРАЧЕННЫЙ ПУТЬ 39

совсем не такое, как Средиземное, даже в книжках. Я хотел бы, чтобы у него не было другого берега. А ведь существовали и другие черноволосые народы, кроме латинян. А португальцы – латиняне? Что они вообще такое, эти латиняне? Интересно, какие народы жили в Португалии, и в Испании, и в Ирландии, и в Британии давным-давно, совсем давно, раньше римлян, раньше карфагенян, – раньше всех? А интересно, что подумал тот человек, который первым увидел западное море?»

А потом Альбоин заснул, и ему приснился сон. Но когда он проснулся, сон забылся начисто: не осталось ни истории, ни образа – только навеянное ими чувство – чувство, которое у Альбоина ассоциировалось с длинными непонятными именами. И он встал. И пролетело лето, и Альбоин вернулся в школу, к латыни.

А еще он изучал греческий. А позднее, лет в пятнадцать, он взялся за другие языки, особенно северные: древнеанглийский, древнеисландский, валлийский, ирландский. Это не слишком поощрялось – даже отец-исто-

рик не то чтобы одобрял выбор сына. Похоже, считалось, что латыни и греческого за глаза довольно; и вообще, все это такое старье – а ведь есть отличные современные языки, на которых изъясняются миллионы людей; не говоря уж о математике и прочих полезных науках.

Но Альбоину нравился привкус древних северных наречий – нравился не меньше, чем многое из того, что на них написано. Конечно, поднабрался он и исторической лингвистики – юноша обнаружил, что в грамматиках «неклассических» языков без нее не обойдешься. Он ничего против и не имел – фонетические изменения сделались его коньком еще в том возрас-

те, когда другие мальчишки копаются в автомобильных моторах. Но, хотя Альбоин получил некоторое представление о так называемых взаимосвя-

зях европейских языков, ему все время казалось, что грамматики чего-то не договаривают. Его любимые наречия обладали особым привкусом – до некоторой степени общим для них всех. Кроме того, Альбоину мнилось, что этот привкус как-то связан с атмосферой мифов и легенд, которые на этих языках рассказывались.

Однажды Альбоин, которому вот-вот должно было исполниться во-

семнадцать, сидел в кабинете у отца. Была осень, конец летних каникул, проведенных на вольном воздухе. Снова топили камины. Настало вре-

мя года, когда больше всего тянет к книгам (тех, кто вообще за них бе-

рется). Разговор шел «о языках». Эррол старался говорить с сыном обо всем, что его интересовало, хотя втайне начинал побаиваться, что север-

ные языки и легенды отнимают больше времени и сил, чем оправдывает их практическая ценность в нашем жестоком мире. «А все-таки лучше, чтобы я знал, что у него на уме, насколько это вообще доступно отцу, –04УТРАЧЕННЫЙ ПУТЬ

думал он. – Все равно он пойдет своим путем, если его тянет по-настояще-

му, – главное, чтобы в себя не ушел».

Альбоин пытался объяснить, что он имеет в виду, говоря об «атмосфере языка».

– Понимаешь, – растолковывал он, – все время слышатся какие-то от-

звуки, в отдельных странных словах – это могут быть самые обыденные слова, но с темной этимологией; и в целом в форме и звучании слов, так или иначе – словно что-то проглядывает из глубины.

– Я, конечно, не филолог, – заметил отец, – но доводы в пользу влияния субстрата на изменения языка никогда не казались мне особенно вескими.

Возможно, некие подспудные факторы действительно способны повлиять на конечный результат применительно к народам в целом – на националь-

ные способности, национальный характер и тому подобное, – вот только определить это влияние нелегко. Но ведь народ, культура и язык – разные вещи.

– Да, – отозвался Альбоин, – но они очень тесно связаны друг с другом, то, и другое, и третье. А потом, язык ведь тоже имеет непрерывную тра-

дицию и уходит далеко в прошлое, так же далеко, как народ и культура. Я

часто думал, что если посмотреть на лица чьих-то предков, можно было бы узнать много любопытного об этом человеке. Например, нос у него –совсем как у прадеда его матери, но что-то в этом носе, выражение, или форма – или как это называется? – гораздо древнее, скажем, как у прапра-

прадеда его отца, а то и прародителя еще более дальнего. И вообще мне нравится уходить в прошлое, к корням – не только народа, культуры или языка по отдельности, а всех трех вместе. Я хотел бы докопаться до корней того, что смешалось в нас – обыкновенных Эрролах, что живут теперь в ма-