Джон Рональд – Повесть о кольце (страница 110)

- прекраснейшая дева из могучего рода вождей. Но я не знаю, как говорить с ней сейчас. Когда я впервые взглянул на нее и увидел, как она несчастна, мне показалось, что я вижу белый цветок, стройный, гордый и красивый, как лилия; но я знал, что он тверд, словно выкован мастерами — Эльфами из железа. Или, может быть, мороз превратил его соки в лед, и он стоит, еще прекрасный и нежный с виду, но обреченный вскоре увянуть и умереть? Ее болезнь началась задолго до этого дня — не так ли, Эомер?

— Я изумлен тем, что вы спрашиваете меня, — ответил тот, — ибо считаю ваши знания безупречными, как и все в вас; но я не знаю, чтобы Эовин, моя сестра, была сражена холодом, пока не взглянула на вас. Да, страх и тревоги у нее были, и она делила их со мной в те дни, когда Грима Черный был советником правителя, но разве это довело ее до такого состояния?

— Друг мой, — возразил Гандальф, — у вас есть кони, и боевые подвиги, и вольные поля; а ее дух, силой и отвагой не уступающий вашему, заключен в теле женщины. И она должна была видеть, как Теоден нисходит в помрачение и дряхлость; и самой себе она казалась более ничтожной, чем посох, на который он опирался.

— А подумайте еще о речах Гримы Черного, отравлявших слух не только Теодену! Саруман назвал дом Теодена сараем, где укрываются пьяные разбойники со своим отродьем. Черный говорил то же, хотя, вероятно, в более пристойных словах. Но если бы любовь вашей сестры к вам, Эомер, если бы ее чувство долга не заграждали ей уст — вы услышали бы еще и не такие речи. А кто знает, что говорила она сама себе в темноте бессонных ночей, когда оставалась одна и когда самые стены ее покоев словно готовы были удушить ее?

Эомер молчал и смотрел на свою сестру, словно заново обдумывая прошлое, прожитое рядом с нею.

И тогда Арагорн сказал: — Я тоже видел то, что видели вы, Эомер. Из всей скорбей и печалей этого мира немногие приносят человеку больше горечи и стыда, чем любовь прекрасной и отважной девы, на которую не можешь ответить. Печаль и жалость провожали меня с той минуты, как я оставил ее в таком отчаянии в Северной долине и ушел на Путь Мрака; и не было на этом пути большего страха, чем страх перед судьбой, которая может ждать ее. И все же я скажу вам, Эомер, что вас она любит больше, чем меня; ибо вас она любит и знает, а во мне — любит только тень и мечту, надежду на славу и подвиги, мечту о дальних странах за пределами Рохана.

— У меня, быть может, найдутся силы, чтобы исцелить ее тело и призвать ее к жизни из страны теней. Но к чему она проснется — к надежде, к забвению или к отчаянию — я не знаю. Если к отчаянию, то она умрет — разве что придет другое исцеление, которое не в моих силах. Горе, если это так! Ибо ее подвиги поставили ее рядом с прославленнейшими вождями.

Потом Арагорн наклонился и вгляделся ей в лицо, белое, как лилия, холодное, как снег, застывшее, как могильный камень. И он поцеловал ее в лоб и позвал негромким голосом:

— Эовин, дочь, Эомунда, проснись! Твоего врага нет больше!

Она не шевельнулась, но стала дышать спокойнее и глубже, так что легкое одеяло начало подниматься и опускаться у нее на груди. Арагорн размял в пальцах еще два листика ателаса и бросил их в кипящую воду; и этой водой он омыл ей лоб и правую руку, холодную и безжизненную, неподвижно лежащую на одеяле.

И тогда — потому ли, что Арагорн действительно обладал какими — то забытыми силами Вестернессе, или потому, что так подействовали слова, сказанные им об Эовин — но всем присутствовавшим показалось, что в окно ворвался сильный ветер и в нем не было никаких запахов, но он был свежий, чистый и юный, словно никто еще не вдыха его, а он только что родился на снежных горах, высоко под звездным сводом, или на побережьях, омываемых серебряной пеной Моря.

— Проснись, Эовин, дочь Рохана! — повторил Арагорн и взял ее за правую руку. — Проснись! Тень исчезла, и мрак ушел! — И он вложил ее руку в руку Эомера и отступил. — Позовите ее, — сказал он и тихонько вышел из комнаты.

— Эовин, Эовин! — вскричал со слезами Эомер. И она открыла глаза и сказала: — Эомер! О, какая радость! А они говорили мне, что ты убит. Но нет, это только темные голоса в моем сне. Долго ли я спала?

— Нет, сестра, недолго, — ответил Эомер. — Но не думай больше об этом.

— Я очень устала, — сказала она. — Я должна отдохнуть. Но скажи мне, где Теоден, наш правитель? Увы! Не говори мне, что это сон: я знаю, что это правда. Он умер, как и предчувствовал.

— Он умер, — ответил Эомер, — но завещал мне проститься с тобою, кого любил больше, чем дочь. Теперь он покоится с почестями в Цитадели Города.

— Это горько, — сказала она, — но это и лучше того, на что я надеюсь, на что смела надеяться в темные дни, когда мне казалось, что честь дома правителей Рохана погибла безвозвратно. А что случилось с оруженосцем Теодена, с Хоббитом? Он достоин быть рыцарем, Эомер, ибо немногие найдутся, более отважные, чем он.

— Мериадок лежит здесь же, в Доме Исцелений, — сказал Гандальф, — и я пойду к нему. Эомер побудет с вами еще немного. Но не говорите о войне и о печалях, пока вы не выздоровеете. Великая радость для меня видеть, что вы, столь доблестная воительница, возвращаетесь к здоровью и надежде.

— К здоровью? — повторила Эовин. — Может быть. По крайней мере, пока для меня найдется седло и пока нужно будет совершать что — нибудь. Но — к надежде? Не знаю…

Гандальф и Пиппин вошли в комнату, где лежал Мерри и увидели, что над ним склоняется Арагорн.

— Мерри, бедный мой друг! — вскричал Пиппин, подбегая к нему. Мерри не двигался, и Пиппину показалось, что его другу стало хуже и что он может умереть.

— Не бойся, — сказал Арагорн, выпрямляясь. — Я пришел вовремя и уже позвал, его. Он сейчас утомлен и опечален, и он поражен так же, как и Эовин, ибо осмелился ударить страшную Тень. Но все это пройдет, так как дух его остался веселым и сильным. Своей скорби он не забудет; но она не омрачит его сердца и только научит мудрости.

Тут он положил руку на голову Мери, провел пальцами сквозь его темные кудряшки и, прикоснувшись к его векам, позвал по имени. И когда запах ателаса разлился по комнате, как аромат цветущих садов и солнечных ульев, полных меда, Мерри вдруг проснулся, открыл глаза и сказал: — Я хочу есть.

Который час?

— Время ужина миновало, — ответил Пиппин, — но я могу принести тебе чего-нибудь, если мне позволят.

— Позволят, конечно, — сказал Гандальф. — Позволят все, что будет угодно пожелать Всаднику Рохана и что найдется в Минас Тирите, где его имя окружено почетом.

— Хорошо! — произнес Мерри. — Тогда я хотел бы получить сначала ужин, а потом — глоток вина… — И тут лицо у него затуманилось. — Нет, не надо вина. Кажется, я никогда больше не буду пить его.

— Почему? — недоуменно спросил Пиппин.

— Видишь ли, — медленно произнес Мерри, — он умер. А это напомнит мне о нем. Он сказал, что никогда не придется ему сидеть с кубком и слушать мои рассказы. Это были почти последние его слова. Я никогда больше не смогу пить, не вспомнив о нем, и о том дне, когда впервые увидел его в Изенгарде, и о том, как он погиб.

— Так пейте и вспоминайте, — возразил Арагорн. — Ибо он был великим вождем, и сердце у него было золотое, и он всегда держал свое слово; и он поднялся из тени к последнему яркому утру. Хотя вам недолго пришлось служить ему, но это воспоминание должно быть для вас радостным и почетным до конца ваших дней.

Мерри улыбнулся. — Согласен, — сказал он. — Если Странник принесет мне все, что нужно, то я буду пить и думать. У меня в сумке была хорошая фляжка, но что сталось с нею в битве, не знаю.

— Любезный Мериадок, — возразил Арагорн, — если вы думаете, что я пришел через горы и реки и пронес огонь и меч через весь Гондор лишь для того, чтобы вернуть нерадивому воину потерянную им сумку, то вы ошиблись.

Ищите ее в другом месте, а мне пора вас покинуть. Я не спал в такой постели, как ваша, с тех пор, как выехал из Северной лощины, и не ел со вчерашнего вечера.

Мерри поймал его руку и поцеловал. — Простите меня! — сказал он. — Уходите сейчас же. Начиная с той ночи в Бри, мы были для вас только помехой. Но таковы привычки нашего племени: в таких случаях, как сейчас, мы говорим пустяки, потому что боимся сказать слишком много. А когда шутки неуместны, мы просто не можем найти нужных слов.

— Я хорошо знаю это, иначе не говорил бы с вами так же, — ответил Арагорн. — Пусть Шир никогда не узнает Тени! — И, поцеловав Мерри в лоб, он вышел, и Гандальф последовал за ним.

Пиппин остался со своим другом. — Есть ли на свете другой такой, как он? — сказал он. — Кроме Гандальфа, конечно. По-моему, они между собою в родстве. Дорогой мой осленок, твоя сумка лежит около кровати, и она была у тебя за спиной, когда я тебя встретил. И он все время видел ее. И, во всяком случае, у меня тоже есть фляжка, и не пустая. Вот, возьми ее, а я побегу и поищу тебе чего — нибудь поесть. А тогда мы с тобой отдохнем немного. Мы, Хоббиты, такой народ, что не можем остаться долго на вершинах.

— Да, — подтвердил Мерри. — Я не могу — по крайней мере, сейчас. Но мы можем, Пиппин, хотя бы видеть и уважать их. Конечно, мы любим свой Шир и его землю; но есть вещи более глубокие и вьгсокие, и не будь их, ни один садовник не мог бы мирно работать в своем садике. Все равно, знает он о них или нет. Я рад, что узнал хоть немного.