Джон Робертс – Сатурналии (страница 22)

Я велел своим рабам принести подносы с закусками, чтобы поддержать подходящее настроение, и смешался с клиентами, произнося пустые добрые пожелания, необходимые в таких случаях. Несмотря на охватившую весь город атмосферу веселья, под моей туникой были и кинжал, и цестус. Улицы, забитые шумными, празднующими толпами, даже удобнее для засады, чем те же самые улицы, опустевшие темной ночью.

Оставив мой дом, мы потихоньку двинулись по улице Сабура, а оттуда – к Форуму. Мы продвигались особенно медленно из-за того, что все до последнего обитатели Рима, не лежавшие на смертном одре, находились на улицах, здороваясь, танцуя и шумя. Продавцы вина явно проворачивали крупные сделки, а на большинстве флейт играли люди без музыкального таланта.

Спустя некоторое время мы смешались с толпой, идущей по Священной дороге, потом прошли мимо базилик и портиков – и вот мы все стоим перед громадным храмом Сатурна.

Здесь действовали ликторы и храмовые рабы, проводившие людей на отведенные им места. Тут я оставил своих клиентов и занял место с остальными сенаторами на ступенях храма, где, как самый младший член Сената, встал в заднем ряду. И все-таки отсюда у меня был хороший обзор, и я мог видеть всех самых важных людей государства, в то время находившихся в Риме.

На самых почетных местах, рядом с алтарем перед входом, стояли весталки, в том числе и моя тетя Цецилия, фламины[43] (в том году у нас не было ни одного фламина Диалис[44]), понтифики и все действующие магистраты. Среди эдилов я увидел Кальпурния Бестию и попытался догадаться, который из его коллег – Мурена, но тщетно. Среди трибунов мне на глаза попался Метелл Сципион, а среди избранных, но еще не вступивших в должность трибунов – Клодий. Консул Бибул наконец-то вышел из своего дома ради этого ритуала, в котором должны были участвовать все должностные лица, обладающие империем. У него был вид человека, съевшего слишком много зеленых персиков.

Посмотрев вниз и влево, я разглядел в первых рядах у подножия лестницы патрицианские семьи. Со своего места я поразительно ясно видел, насколько редки эти ряды. Некогда бывшие громадной силой в государстве, патриции сделались теперь такими малочисленными, что в принадлежности к патрицианской семье больше не было особого преимущества, если не считать престижа. В настоящее время осталось около четырнадцати патрицианских семей, и некоторые из них, такие как Юлии, стали совсем крошечными. Возможно, самым многочисленным семейством были Корнелии, но даже их ряды сильно уменьшились.

Среди них я увидел Клодию, Фаусту и Фульвию[45] – они стояли группой. Как только я заметил Юлиев, легко стало найти и мою невесту Юлию. Она перехватила мой взгляд и широко улыбнулась. Я улыбнулся в ответ. Но ведь все вокруг улыбались. Все мы слегка глупеем во время Сатурналий.

Позади патрициев стоял строй эквитов[46], куда более многочисленного и в целом более важного класса, поскольку эквиты получали статус благодаря имущественному цензу, а не происхождению.

Жесткое разделение по рангам было символическим, потому что к концу церемонии все классы свободно перемешаются в память о Золотом Веке Сатурна, который отмечался этим ежегодным ритуалом. В отличие от остальных церемоний жертвоприношений никто – ни мужчина, ни женщина, ни раб, ни свободный – не носил головного убора: для всех такая торжественность исключалась из самого счастливого ритуала года.

Когда мы все собрались, авгуры вышли вперед и встали рядом с алтарем, наблюдая за небесными знамениями. Среди них был Помпей, одетый, как и остальные, в полосатую мантию – он держал в правой руке посох с крючком на конце. В следующие несколько минут простой люд едва дышал. Вечер был прекрасным, грома не было, и не появилось никаких птиц, говорящих о дурных знамениях. Авгуры объявили, что боги одобряют продолжение церемонии.

Теперь Юлий Цезарь совершил свой величественный выход, зашагав из храма через его огромный проем. У консула не было церемониальных причин появляться на сцене таким образом, но это же был Цезарь. Здесь он играл двойную роль: консула и верховного понтифика – высшего арбитра во всех делах, касающихся государственной религии.

Цезарь остановился рядом с алтарем и сделал полуповорот, царственно жестикулируя, как великий актер, каким он и был.

Через дверной проем мы едва могли рассмотреть огромную, потемневшую от времени статую бога и изогнутый нож в ее руке. Жрец и его помощники церемонно убрали полосы шерстяной ткани, обмотанные вокруг ног Сатурна и нижней части его туловища. В туманном прошлом мы захватили эту скульптуру в соседнем городе, поэтому его ноги были связаны, чтобы помешать Сатурну покинуть территорию Рима. Божество освобождали только на время его праздника. Все люди разом вздохнули, когда упала последняя полоса ткани.

Цезарь следил за горизонтом и садящимся солнцем, как будто лично за него отвечал. Поскольку портик храма был обращен на северо-восток, наблюдать было нелегко. Когда последний отблеск исчез с позолоченного фронтона курии Гостилии, где в древности собирался Сенат, Юлий Цезарь снова сделал жест, и жертвоприношение началось.

Поскольку Сатурн – прежде всего бог подземного мира, его ритуалы проводятся вечером. По той же причине в жертву ему предназначался черный бык вместо белого. Помощники ввели его вверх по ступеням – великолепное животное, черное, как полуночное небо, с вызолоченными рогами, все украшенное гирляндами. Толпа тревожно наблюдала за ним, потому что если б бык заартачился или начал издавать громкие звуки, это стало бы дурным предзнаменованием.

Но животное совершенно спокойно дошло до алтаря и терпеливо стояло, ожидая конца церемонии. Жрец и его помощники с различными эмблемами своей должности выступили вперед и встали рядом с быком. Началась самая главная часть ритуала. Один помощник поднял табличку с написанной на ней молитвой, и жрец начал громко ее читать. Как и все такие старинные молитвы, она была на языке столь архаичном, что никто не знал, о чем на самом деле в ней говорится, но ее следовало прочитать точно – отсюда необходимость таблички. Позади жреца изо всех сил дул в свой инструмент флейтист, чтобы проводящего ритуал не отвлекали неподобающие звуки вроде чихания или кашля. Заставить все население Рима стоять тихо во время длинной молитвы, не издавая никаких звуков, – само по себе чудо.

Все мы стояли, слегка вытянув руки на уровне талии, ладонями вниз, как и полагается, когда обращаешься к божеству подземного мира.

Молитва кончилась, помощник размахнулся огромным молотом, и бык беззвучно рухнул на колени. Он был уже мертв, когда жрец перерезал ему глотку.

Другие помощники поймали хлынувшую кровь в золотые чаши, принесли их к стоку перед алтарем и вылили кровь туда, чтобы она стекла в дыру, уходящую в землю под храмом. Для небесного бога кровь выливают на алтарь.

Теперь вышли вперед гаруспики в своих этрусских мантиях, нараспев произнося что-то на этрусском языке. Они вскрыли брюхо быка, и оттуда вывалились внутренности. Гаруспики исследовали кишки и легкие, а потом некоторое время посовещались над печенью, переворачивая ее и так, и эдак, рассматривая ее изломы, ища бугры, уродства, пятна или другие странности, чтобы интерпретировать их, потому что каждая часть печени имеет особое значение, касающееся воли богов в определенных делах. Они что-то сказали жрецу, а тот поговорил с главой гильдии вестников, стоявшим рядом с ним.

Торжественно и необычайно величественно глава вестников прошагал к передней части портика и встал на верхней ступеньке. Он сделал глубокий-преглубокий вдох. У этого человека был, возможно, самый громкий голос в мире.

– IO SATURNALIA![47] – взревел он, и его, наверное, услышали в Цизальпийской Галлии.

С этим криком толпа взревела, и начался праздник.

Крики «Io Saturnalia!» раздавались со всех сторон. Каждый гражданин, от консула до вольноотпущенника, сорвал свою тогу – одежду, отличавшую граждан от рабов и чужестранцев. На время праздника все мы равны – во всяком случае, притворяемся, что это так.

Сложив свою тогу и сунув ее под мышку, я спустился по ступеням туда, где патриции быстро смешивались с обычным людом. Среди волнующегося моря голов было трудно найти головку одной маленькой женщины. Но я был выше большинства, и меня не так уж трудно было заметить.

– Io Saturnalia, Деций! – крикнула Юлия, врезавшись в меня, как галера, таранящая другую галеру. Она обхватила меня руками и наградила звучным поцелуем.

В эту пору, когда нарушались правила, дозволялась такая нескромность, немыслимая в другие времена, тем более что мы еще не были женаты.

– Io Saturnalia, Юлия! – сказал я, когда снова смог дышать. – Давай найдем какое-нибудь местечко, где сможем поговорить.

Пока мы протискивались сквозь толпу, я заметил Гермеса и, не подумав, протянул ему свою тогу.

– Отнеси ее домой! – окликнул я его.

– Отнеси ее сам, Деций, – ответил он, отворачиваясь. – Io Saturnalia!

Юлия смеялась так, что слезы потекли по ее лицу. Обнявшись, мы двинулись дальше раскачивающейся походкой, пока не нашли винную палатку перед базиликой Семпронии, где купили две грубые глиняные чаши, полные еще более крепкого вина, и сели у постамента статуи Фабия Кунктатора[48] в углу ступеней базилики. Старина получил этот странный титул – Медлитель – за то, что очень осторожничал во время вступления в бой с Ганнибалом. То был редкий случай, когда римского лидера удостоили титула за демонстрацию явного здравого смысла.