Джон Робертс – Сатурналии (страница 24)

Высоко на склоне Капитолия, сразу под храмом Юпитера Лучшего Величайшего, я мог разглядеть темную, грозную Тарпейскую скалу, с которой сбрасывали навстречу гибели предателей и убийц. Безумное веселье, царившее ранним вечером, превратилось в зловещее уныние.

Вот с такими мыслями я шагал по узким извилистым улочкам к своему дому, отвечая на приветствия и добрые пожелания покачивающихся пьяных, перешагивая через тела тех, кто слишком налегал на выпивку и не добрался до своих дверей. От мыслей о мраке и демонах я неизбежно перешел к мыслям о ведьмах. Чем они занимаются этой ночью на Ватиканском поле?

Я сам впустил себя в дом, поскольку мои рабы не собирались отвечать на стук в дверь, отправился в спальню и, в конце концов, избавился от тоги, из-за которой у меня весь вечер потела рука. Начал раздеваться, чтобы лечь в постель, но потом остановился, сел на край кровати и задумался. Мне совершенно не хотелось спать. Если я лягу, то лишь для того, чтобы таращиться в потолок, пока не встанет солнце. И с этим ничего нельзя было поделать. Я пробыл в Риме три дня, ведя себя осторожно, пытаясь не раскрываться и ограничить свое расследование беседами с людьми. Это просто неестественно. Я не мог выбросить из головы стриг и их завораживающие ритуалы за городскими стенами. Хватит с меня осмотрительности и осторожности! Пора сделать что-нибудь глупое, опасное и самоубийственное!

Я встал, снял сандалии и надел пару охотничьих сапог, туго зашнуровав их над лодыжками. Сменив тогу сенатора на другую, темно-синюю, набросил темный плащ с капюшоном, прикрывающий меня до колен. У меня не было шлема-невидимки, но, может, сойдет и это. Я снова взял кинжал и цестус и подумал, не прицепить ли к поясу меч. Нет, это было бы уже чересчур. Дни, когда я воевал в Испании, где шла гражданская война, научили меня тому, что в разведке на вражеской территории пара быстрых ног – более надежная защита, чем любое оружие.

Несколько минут спустя я снова очутился на улице и поспешил к реке так быстро, как только позволял неверный свет. Из моего дома быстрее всего попасть на другой берег можно было, обогнув северный край скотного рынка и пройдя по мосту Эмилия. Этот путь в город редко перекрывали на ночь, потому что фермеры из округи всю ночь гнали свои повозки в Рим, чтобы поучаствовать в утренних рынках. Ворота моста закрывались лишь в крайних случаях. По легенде, когда-то понадобился всего один римский герой, чтобы защитить этот мост.

Едва перейдя через реку, я очутился на Аврелиевой дороге, в местности, которая была частью древней Тускии. Меня беспокоил шум поскрипывающих фермерских повозок, поэтому, чтобы убраться от них, я свернул на боковую дорогу, ведущую на север. Вскоре до меня уже доносилось только редкое уханье совы, потому что погода была слишком прохладной, чтобы жужжало множество насекомых.

Ватиканское поле очень большое, и я начал чувствовать себя довольно глупо из-за того, что последовал своему порыву. Как я собираюсь найти нескольких празднующих ведьм на этой обширной плодородной земле? И все-таки было спокойно и довольно приятно идти под мягким светом луны по такой цивилизованной римской дороге – всего лишь сельской дорожке, но все-таки мощеной. В воздухе славно пахло свежевскопанной землей, потому что пришла пора зимнего сева. Здесь и там виднелись гермы, большинство из них – старого образца: квадратная колонна, увенчанная бюстом благожелательного бородатого мужчины, а посередине колонны – торчащий фаллос, чтобы даровать земле плодородие и отогнать злых духов. Возле дороги стояли красивые семейные гробницы, потому что мертвых нельзя хоронить в пределах стен старого Города.

То было лицо природы, которую любим мы, римляне: природы укрощенной и подчиненной целям плодородия или религии. Мы всегда предпочитаем возделанные поля пустыне, плоскую пахотную землю – холмам и горам, сады – лесам. Дикая природа нас не привлекает. Пасторальные поэты поют хвалы природе, но их мечтательные идиллии на самом деле говорят о прирученной природе, с нимфами и пастушками, резвящимися среди шерстистых ягнят, миртовых рощ и величественных тополей. Только галлы и германцы любят настоящую дикую природу.

Я решил махнуть рукой на свою миссию и просто наслаждаться красивой, благоухающей ночью, так близко от города, однако так далеко от его толп и суеты. А потом вдруг у меня похолодела спина – я услышал таинственный вопль малой ушастой совы и вспомнил, что этих сов называют тем же словом, что и ведьм: «стрига».

Пусть этруски занимаются внутренностями животных. Мы, римляне, знаем, что самые могущественные знамения являют молнии, гром и птицы. Я не суеверен, но мой скептицизм слабеет ночью и возвращается при свете дня.

Звук раздался слева от меня, и я шел до тех пор, пока не наткнулся на тропу, идущую в том направлении, не мощеную, зато хорошо утоптанную: эта земляная дорожка была настолько старой, что почти вся сделалась на два-три фута ниже окружающих полей. Требуется много, очень много поколений, чтобы ноги – босые или обутые в сандалии – утрамбовали тропу до такой глубины, ведь для фермерских повозок на ней не хватило бы места. Наверное, тропа появилась здесь задолго до Ромула, может, даже раньше этрусков, в ту пору, когда наши земли населяли только коренные жители.

Дорожка вела меня через возделанные поля прочь от дороги, прочь от гробниц и герм. Земля становилась более неровной, с кучами камней, наваленными там, где их вывернул плуг. Только некоторые груды как будто свалили через более равные промежутки, чем другие, а кое-где виднелись одиночные, похожие на торчащий из земли огромный кинжал камни – такие встречаются на некоторых островах и в более отдаленных частях империи, где древние народы поклоняются богам с неизвестными нам именами. Я и не думал, что нечто подобное можно найти так близко от Города. Но, с другой стороны, подумалось мне, может, я позволяю лунному свету и воображению меня обманывать. Может, это всего лишь большие камни, слишком огромные для того, чтобы пахарь смог оттащить их, и вместо этого он поставил их торчком, чтобы они занимали меньше земли.

Я подошел к низкому холму с густой рощей на вершине – и на пределе слышимости вроде бы уловил странные ритмичные звуки, похожие на стук маленьких барабанов, и, кажется, распевные человеческие голоса. Я подумал, что теперь самое подходящее время вернуться в Город, но вместо этого, избрав путь безрассудства и опасности, сделал глубокий вдох, шагнул с утоптанной тропы и пустился к лесистому холму.

Недавно вспаханная земля под моими сапогами была мягкой, и вскоре я заметил еще кое-что: рядом с обычными бороздами виднелось множество углублений. Я присел, чтобы посмотреть, что это такое, и лунный свет озарил цепочки следов, не считая моих, – они тянулись от тропы и сходились в одном месте на маленьком холме. Я выпрямился, проверил, легко ли вынимается из ножен кинжал, под рукой ли цестус, и зашагал туда.

У подножия холма звуки слышались гораздо яснее. Стук барабанов теперь смешивался с воплями флейт, а речитативы прерывались громкими, похоже, непроизвольными криками. Если это и были слова, то на незнакомом мне языке. Ритм музыки, примитивный и возбуждающий, затрагивал ту часть меня, что пряталась под оболочкой римской культуры, так же, как меня затронул вид стоящих камней.

Дойдя до края рощи, я увидел в ней слабый красноватый отблеск. Деревья здесь не были культурными, садовыми – никаких яблонь или олив не росло на этом священном участке. По большей части тут росли древние, узловатые дубы с грубой корой. Их стволы служили домом для сов, их корни – жилищем для змей. Сухие листья с резными краями слегка потрескивали под моими сапогами, как пергамент или рассыпавшиеся останки египетских мумий.

Я увидел, что на ветвях болтаются странные предметы, сделанные из перьев, ленточек и других материалов – каких именно, я мог только гадать. Эолова арфа[49] издавала тихие музыкальные звуки, еле слышные за шумом, раздававшимся в центре рощи.

Я прошел между деревьями, очень осторожно переставляя ноги, едва осмеливаясь дышать и напрягая зрение, чтобы разглядеть скрывающихся во мраке часовых. Испанцы всегда слишком ленивы, чтобы выставлять часовых, но италийские ведьмы могли быть более осторожны. Мне вспомнились слова Ургула: на священной земле ведьм есть мундус. Такие входы в подземный мир редки и необычайно почитаемы, потому что через них мы общаемся с мертвыми и с обитающими внизу богами. Один мундус имелся в Риме, а остальные были разбросаны по нашему полуострову. О здешнем я никогда не слышал.

Я начал различать тени, словно между мной и источником света двигались люди. Теперь я шел еще осторожнее, от дерева к дереву, пытаясь подобраться ближе, но при этом остаться незамеченным. Я видел, что приближаюсь к поляне и что поляна эта полна людей – кружащихся, танцующих, хлопающих в ладоши, напевающих в ритм со свирелью и барабаном. Деревья начали редеть, но я увидел густую группу лавров на самом краю поляны между двумя дубами и стал пробираться туда.

Я скользил от дерева к дереву, и мои нервы были на пределе, хотя празднующие в своем исступлении как будто не обращали ни малейшего внимания на то, что происходит за пределами поляны. Я не мог как следует рассмотреть их, лишь время от времени мельком видел светлые тела, но доносившиеся до меня голоса, вроде, были по большей части женскими.