Джон Рескин – Лекции об искусстве (страница 87)

ветер дует сильно над берегом, и всю картину можно изучать с пользой как доказательство того, что не голландское море виновато в недостатке колорита и всего остального в произведениях Backhuysen’a. В каждом пространстве в природе от полюса и до экватора есть величие и копия, и хотя живописцы одной страны вообще лучше и более велики, чем художники другой, это происходит не столько вследствие отсутствия в некоторых местах сюжетов для искусства, сколько от того, что одна страна и один век дают могучих и мыслящих людей, а другая страна и другой век — нет.

Манера писать падающую воду у Рейсдала таким образом в общем приятная; сказать о ней больше едва ли можно. В его произведениях не видно работы мысли, и они не рассчитаны на то, чтобы приносить своим слабым влиянием пользу или вред. Это — хорошие картины для мебели, и они недостойны похвалы и не заслуживают нападков.

Моря Клода — лучшие произведения водной живописи в старом искусстве. Не скажу, чтобы они мне нравились, ибо мне кажется, что выбраны в них именно те моменты, когда море особенно бесцветно и нехарактерно, но я думаю, что они чрезвычайно верны по формам и времени, которые были выбраны, или, по крайней мере, что лучшие из них таковы; последних, впрочем, немного.

По правую руку одного из морских произведений Сальватора, находящегося во дворце Питти, видна полоса моря, отражающая восход солнца; полоса эта безукоризненно хороша и напоминает Тернера; вся остальная часть картины, как и картина, помещенная напротив предыдущей, совершенно негодна. Я не видел больше ни одного случая, где Сальватор тщательно написал бы воду; она у него так же условна, как и все другое в его работе, но условность более терпима, быть может, в описании воды, чем чего-либо другого, и если б его деревья и скалы были хороши, никто бы ничего не сказал против его рек.

Заслуга Пуссена как мариниста, или живописца воды,

§ 22. Никола Пуссен

мне думается, может быть в достаточной мере определена картиной Потоп в Лувре, в которой разлитие глубоких потоков выражено лодкой, опрокинувшейся через мельничную плотину.

В наружном портале Святого Марка в Венеции среди мозаики на крыше есть изображение потопа. Грунт темно-синий; дождь представлен в виде ярких, белых, волнистых, параллельных полос: между этими полосами видно массовое очертание ковчега, по кусочку между каждой полосой, очень темное и с трудом отличимое от неба, но в ковчеге есть квадратное окно с ярко золотистым краем, которое заметно выдается по своему блеску и ведет взор ко всему остальному: море внизу почти сплошь покрыто мертвыми телами.

На купели церкви Сан-Фредиано в Лукке есть изображение, весьма вероятно, израильтян и египтян в Красном море. Море показано в виде волнистых каменных куч, каждая куча состоит из трех отрогов (тот же тип почти можно видеть в картинах на стекле XII и XIII столетий, особенно в Шартре). Эти кучи едва ли можно было бы назвать морем, если бы не рыбы, с которыми они сплетены очень запутанным образом; головы рыб показываются с одной стороны куч, а хвосты с другой.

Оба эти изображения потопа, как ни архаичны и грубы они, все же дают большее понятие, в них больше изобретательности, и они более естественны, чем потоп в изображении Пуссена. Право, я не унижаю его, сравнивая таким образом с картиной в церкви Святого Марка; блеск золотого окна сквозь дождь удивительно хорошо схвачен и почти производит иллюзию: кажется, будто солнечный свет на момент осветил его, и чувствуется какое-то величие в этом свете над плавающими телами. Второй приведенный пример довольно фантастичен, груб, но все же, я говорю совершенно серьезно, мне кажется, что и его следует предпочесть картине Пуссена. В картине Пуссена заметно что-то среднее между мелкостью и апатичностью его собственного представления, с одной стороны, и с другой — невоздержанностью еще более противной, с которой с этим сюжетом обращаются в настоящее время[85]. Я не знаю, какую картину можно бы поставить примером среднего пути; я боюсь, что читателю достаточно наскучило слышать о Тернере, а снимки с картины Тернера Потоп так редки, что было бы бесполезно упоминать о ней.

Странным кажется, что великие венецианские художники не оставили, насколько я знаю, ни одного тщательно исполненного образца морского эффекта.

§ 23. Венецианцы и флорентийцы. Заключение

Как уже было замечено, какие бы места моря ни встречались на задних планах их картин, эти места представляют попросту широкие пространства синей или зеленой поверхности, красивы по цвету, обыкновенно темнеют у горизонта и достаточно хороши, чтобы дать нам идею моря (впрочем, и это не всегда обходится без помощи корабля), но никакого внимания не обращено ни на детали, ни на законченность их. Даже в тициановском ландшафте вода всегда написана в высшей степени условно, хотя превосходно, и редко составляет важную черту картины. Среди религиозных школ встречаются очень приятные сочетания, но ничего такого, что хоть на секунду можно было бы считать водной живописью. Море у Перуджино, обыкновенно, оставляет впечатление очень красивого; его река на фреске Санта Маддалена во Флоренции обозначена свободно и выглядит ровной и ясной; отражения деревьев в ней даются быстрым зигзагообразным взмахом кисти. В общем, я полагаю, что лучшее подражание ровной поверхности воды, какое только можно найти в старом искусстве, заключается в светлых фламандских пейзажах. Пейзажи Кюипа обыкновенно очень удовлетворительны. Но даже в лучших из них дается не более как приятное представление спокойного пруда или реки. Я не знаю ни одного случая сколько-нибудь сносного изображения волнующейся воды или воды среди таких обстоятельств, которые говорили бы о ее силе и характере. И чем большей тонкости сюжет требует в обращении с собой, тем очевиднее недостаток чувства в каждом усилии художника и недостаток знания в каждой его линии.

Глава II. Вода в изображении современных художников

среди современных пейзажистов немного найдется таких, которые не могли бы писать спокойной воды если не правдиво, то, по крайней мере, так, что нельзя придраться.

§ 1. Общая способность современных художников писать спокойную воду. Озера Филдинга

Тех, которые неспособны на это, едва ли можно считать художниками; зыбь, вроде Каналеттовой, или черные тени, вроде Вандевельдовых, в наше время заставляют очень мало ждать, будь они даже написаны новичком. Между всеми художниками, которые вполне ценят и передают качества пространства и поверхности в тихой воде, Коплей Филдинг, быть может, является первым; его обширные озера при безветрии можно причислить к самым выработанным местам его произведений; он может передавать как поверхность, так и глубину, и свое озеро он заставляет выглядеть не только светлым, но, что гораздо труднее, блестящим. Он находится в меньшей зависимости от отражения, чем большинство наших художников. И он может передать воду, прозрачность и простор там, где у другого художника получалась бы одна бумага; он обладает чрезвычайно утонченной манерой выражать ширину на расстоянии посредством нежной линии зыби, прерывающей отражение, и посредством воздушности колорита. В действительности ничего не может быть чище и благороднее, чем его понимание озера, если бы не недостаток в простоте, если бы не эта любовь к красивому скорее, чем к внушительному колориту. A следствием этих недостатков является некоторый недостаток высшего выражения покоя в его произведениях.

Можно назвать сотни людей, произведения которых в высшей степени полезны в отношении того, как писать спокойную воду.

§ 2. Характер яркого и сильного падения воды

Постойте с полчаса возле водопада Шафгаузена, на северной стороне его, где длинная быстрина; наблюдайте, как свод воды вначале перегибается через дугообразные камни у начала водопада цельной, быстрой, чистой, полированной струей. Хрустальный купол в 20 футов толщины покрывает эти камни; движение купола так быстро, что оно незаметно. Иногда только движение видно, когда шар из пены стремится сверху вниз, как падающая звезда; заметьте, как деревья над водопадом освещены под всеми их листьями в тот момент, когда вода превращается в пену; все рытвины этой пены горят зеленым огнем, словно раздробленного хризопроса, время от времени с шипением вылетает облачко водяной пыли из водопада, наподобие ракеты, поражающей вас своим белым блеском, рассеивающейся от ветра, наполняющей воздух светом; синева воды, вследствие присутствия в ее составе несколько бледной пены кажется более чистой, чем небо, которое заволокло белыми дождевыми облаками, если смотреть на воду сквозь клубы беспокойной ревущей пропасти; над всем этим в тихом трепетании нагибается дрожащая радуга, то бледнея, то снова вспыхивая сквозь водяную пыль, и беспорядочный солнечный свет, прячась, наконец, между листьями, которые качаются взад и вперед, гармонируя таким образом с бурной водой; иногда рассыпчатые массы их подымаются, как снопы тяжелого зерна каким-нибудь более сильным напором воды и опять склоняются на покрытые мхом камни, в то время как грохот водопада замирает, а роса каплет с их толстых ветвей сквозь склонившееся пучки ярко-зеленой травы и блестит, стекая белыми нитями по темным камням берега, питая лишаи, пурпуровые и серебристые пятна которых останавливают эти листья и как бы гонятся за ними. Я уверен, что, постояв тут с полчаса, вы постигнете в природе нечто такое, чего Рюисдаль не мог передать.