Джон Рескин – Лекции об искусстве (страница 66)
Жюмьеж в «Реках Франции», после того, что сказано о Фильдинге, должен прежде всего остановить наше внимание, потому что здесь Тернер изобразил любимый момент Фильдинга, и это — единственное изображение такого рода у Тернера, так как он никогда не повторяется.
§ 12. Изображение любимого момента Филдинга в его Жюмьеже
Одна картина посвящается одной истине: отчет о ней дан совершенный и прекрасный, и художник идет дальше, чтобы говорить о новой части Божественного откровения[58]. Пелена озаренного солнцем дождя на этой великолепнейшей картине, постепенное удаление темной рощи вглубь, искрящийся, быстро исчезающий свет, бросающий свои разнообразные блестки на аббатство, фигуры, листья, пена — все это не требует комментариев и само говорит сердцу.
От этой картины следует перейти к Ллантони (Llanthony)[59]. Она передает момент, непосредственно следующий за моментом, изображенным в Жюмьеже. Дождь здесь наполовину иссяк, наполовину прошел;
§ 13. Момент удаления дождя в Llanthony
последние капли с еле слышным стуком падают сквозь слабо освещенные ветви орешника; белый поток, вздутый внезапной бурей, взбрасывает кверху нетерпеливые струи скачущих брызгов навстречу возвращающемуся свету; и эти струи, словно небо пожалело о том, что дало, и захотело взять его назад, — на лету превращаются в пар и не падают больше, исчезая в лучах солнечного света[60], стремительного, беспокойного, как бы сотканного ветром солнечного света, который проскальзывает сквозь густые листья и проходит по бледным скалам, подобно дождю; он то побеждает туманы, то, в свою очередь, гаснет среди этих туманов, которые он сам вызывает с освещенных им пастбищ, собирает с росистой травы и изборожденных потоками скал, посылая их вестниками мира на отдаленные вершины еще не покрытых пеленами гор, где тишина еще нарушается звуками быстро падающего дождя.
С этим прекрасным произведением мы должны сопоставить другое, о котором мы можем лучше судить по гравюре, именно
§ 14. И момент начала его, избранный со специальными целями для Loch Coriskin
Когда дождь падает на гору, состоящую главным образом из голых камней, то их поверхность, сильно нагревшись от солнца (самая интенсивная теплота всегда предшествует дождю), производит внезапные сильные испарения, и первые капли дождя действительно превращаются в пар. Вследствие этого на всех таких горах моментально и повсеместно при начале дождя образуются белые клубы пара, которые поднимаются вверх и впитываются атмосферой, снова падают в виде дождя, чтобы подняться новыми клубами, и так далее, пока поверхность гор не охладится совершенно. Там, где есть трава или растительность, эффект ослабляется, а где есть листва, там он совсем почти не получается. Этот эффект, несомненно, был избран Тернером в его Loch Coriskin не только потому, что он позволял рельефно выставить его зубчатые формы в пелене пара, но он дал ему возможность рассказать целую повесть, которой не нарисует никак, рассказать историю этой совершенно голой скалы, мертвой, уединенной, лишенной даже мха. «Самые дикие долины могут свидетельствовать хоть о легком животворном теплом прикосновении природы. На высоком Бенморе зеленеют мхи, колокольчики вереска распускаются в глубинах Гленко, заросли кустарника растут в Кручан-Бене, но здесь ни вверху, ни вокруг, ни внизу, ни на горе, ни в долине измученный глаз не может найти ни дерева, ни растения, ни кустика, ни цветка, ни другого признака растительной силы; здесь все — скалы, разбросанные игрой случая, черные неровности, голые утесы, скалистые возвышенности»[61].
Здесь мы снова сознаем, что необходимо научное и полное знакомство с природой для того, чтобы понять этого великого художника. То, что невежественному зрителю покажется почти неестественным и бесцельным смешением паров, то для сведущего человека есть такое полное и совершенное выражение характера этой местности, какого никаким другим путем не могут дать средства искусства.
В
§ 15. Рисунок прозрачного пара в Land’s End
Выступы скалистого берега шаг за шагом приближаются к зрителю; вы видите их все яснее и яснее по мере того, как они освобождаются от облачного одеяния, не потому, что края становятся все более и более определенными, а потому что поверхность все более освобождается от пелены. Мы имеем, таким образом, изображение не просто прозрачного покрывала, а плотного облачного тела, причем резко обозначен и чувствуется каждый дюйм увеличившегося отдаления его. Но всего удивительнее в картине — это интенсивность мрака, которая достигается в чистом, теплом сером цвете без малейшей примеси черноты или синевы. Этот мрак зависит скорее от того, что выражена колоссальная величина расстояния и глубины, чем от интенсивности самой краски; этот мрак является отдаленным вследствие реальности изображения, причем не примешивается ни одной частицы синевы; он темен вследствие реальности своей материи без всяких штрихов черноты; вдобавок ко всему этому он не является бесформенным, он полон указаний на характер, он — дик, неправилен, отрывист и лишен определенности; полный бурной энергии, огненный в своей стремительности, он выбрасывает в своем движении кружащиеся клочья порывистого истерзанного пара; они простираются кверху, наподобие рук человека, словно вызывая на бой бурю; образующиеся вследствие этого вихри, в быстром вращении уносясь от скал прямо навстречу приближающемуся мраку, помимо других характерных черт, резко выражают расходившиеся страсти стихий. Это та неуследимая, бессвязная и в то же время вечная форма, та полнота характера, всасываемая всемирной энергией, которые отличают природу и Тернера от их подражателей. Мчать клубы пара впереди ветра, выражать движение или бурную силу однородностью линий и направления — свойственно многим, но выразить свободную страсть, особое мятежное существование каждого клочка истерзанного пара, который мчит и подавляет всесильная буря, заставить нас «присутствовать или двигаться одиноко, среди целого населения, когда бегущие туманы и дождевые пары вызывают образы и призраки из скал и твердой земли, как музыкант вызывает и распространяет звуки из своего инструмента», — это свойственно только природе и Тернеру.
Изображение
§ 16. Быстрые дождевые облака в Coventry
Огромная масса облаков, проходящая по всей картине, выражается от начала до конца жесткими прямыми линиями, почти параллельными друг другу, и каждый из облачных кругов имеет склонность войти в них, но ни одна из этих прямых линий не бывает действительно и вполне параллельна другим, хотя все они обнаруживают известную склонность, более или менее определенно сказывающуюся в каждой из них, склонность, которая совершенно отчетливо отпечатлевает в уме
§ 17. Сравнение их с теми формами, которые дал Сальватор
Но у Тернера нет ни одного изгиба, который бы повторял другой, нет ни одного, который бы сам по себе был однообразен или без выражения, и при этом каждая часть, каждая частица подчинены одной рвущейся вперед, бешеной, неотвратимой силе бури. В каждом изгибе Сальватора повторяется соседний, каждый однообразен сам по себе, и при этом облако в целом вертится туда и сюда; явно нет ни малейшего указания на то, куда оно идет, оно не регулируется каким-нибудь общим влиянием. Я не мог бы представить вместе двух более поучительных и прекрасных примеров, один — пример всего совершенная, другой — всего детского и отвратительная в изображении одних и тех же явлений.
Но следует отметить еще кое-что в этом прекрасном тернеровском изображении неба.
§ 18. Полное выражение бури в Coventry посредством мелких штрихов и подробностей
Не только линии катящихся облаков неправильны в своей параллельности, но и линии падающего дождя так же разнообразны по своему направлению, указывая на бурную изменчивость ветра, и в то же время каждая из них в своем собственном падении так пряма и тверда, что мы не можем забыть об их силе. Это впечатление еще усиливается изображением пара, который распространяется сразу по всем направлениям, при этом в каждом своем круговом движении поворачивает в направлении ветра, но с такой внезапностью и силой, что почти принимает угловатые линии молнии. Затем, чтобы дополнить впечатление, следует заметить, что все стада и на близких и на дальних склонах гор перестали щипать траву, остановились, застыв в молчаливой неподвижности, опустив головы вниз и повернувшись спиной к ветру. Наконец, нам не только говорят о том, какова буря, но и о том, чем она была; ручеек у края дороги разлился настоящим бурным потоком, и в него специально ударила ослепительная струя света, находящаяся в небе как раз над ним, ударила с такой силой, что все его волны горят отраженным светом.