Джон Рескин – Лекции об искусстве (страница 46)

§ 8. Причины неверного отношения зрителя к изображению таких эффектов

Вообще редко случается, что людям вздумается посмотреть на солнечный закат, а если и вздумается, то они редко смотрят на него с такой позиции, откуда он виден вполне. При таких условиях почти нет шансов, что в течение этих немногих мимолетных мгновений пробудится их внимание или окажется благоприятной их позиция. Какое представление о потоках пламени, заливающих небо от горизонта до зенита, может иметь горожанин, видящий красный свет только на чехле повозки в конце улицы, а малиновый цвет на кирпичах соседней трубы? И даже мирный житель английских долин, где небесный блеск может играть только на верхушках стогов и на птичьих гнездах, покрывающих вековые вязы, — разве может знать он о бесконечных пространствах ослепительного света, который играет и переливается над лазурными долинами, раскинувшимися на тысячи верст от одной альпийской вершины до другой? Допустив даже силу неутомимого наблюдения, предположив присутствие подобного необыкновенного знания, мы в один момент можем показать, до какой степени память неспособна даже на некоторое время удержать отчетливо образ того, что послужило источником хотя бы самых ярких ее впечатлений. Какое воспоминание осталось у нас о закатах солнца, которыми мы наслаждались в прошлом году? Мы можем помнить, что то были великолепные или ярко-огненные закаты, но у нас не сохранилось ни одного отчетливого образа краски или формы — ничего такого, чего степень (главная трудность для памяти заключается не в том, чтобы удержать явления, а именно степени их) мы могли бы определить с полной уверенностью, сказав, что данное явление похоже на то. Если бы мы так сказали, мы ошиблись бы: можно быть вполне уверенным, что сила впечатления постепенно слабеет в нашей памяти, и оно с каждым днем становится все менее и менее отчетливым; таким образом, мы сравниваем слабый и неясный образ с таким, который в данную минуту ярко и отчетливо воспринимается нашими чувствами, как часто мы говорим, что ужасная гроза на прошлой неделе была самой страшной в течение всей нашей жизни, только потому, что мы сравниваем ее не с бурей прошлого года, а с поблекшим и слабым воспоминанием о ней! Так бывает, когда мы входим на выставку, не имея перед собой точного мерила истины: наши чувства понижаются и подчиняются спокойствию красок, представляющих собою все, чего только могут достигнуть человеческие силы; и когда мы обращаемся к творению, представляющему собой более высокую, более точную истину, к творению, которое ближе подходит к силе красок природы; но когда при этом нас не приводят к нему, как это бывает в природе, соответствующие градации света повсюду вокруг нас; когда, напротив, такое творение изолировано, неожиданно отрезано рамой и стеной и окружено темнотой и холодом, — то чего ждать нам? Оно должно только поразить, оскорбить наши чувства. Предположите, что в том месте в академии, где висит картина Наполен, образовалось в стене отверстие, и сквозь это отверстие в самую Средину темной, мрачной комнаты и дымной атмосферы внезапно ворвался весь блеск тропического солнечного заката, отраженный в море; вы были бы подавлены, ослеплены этими ярко-багряными невыносимыми потоками света!

§ 9. Краски картины Наполеон

Какая картина в комнате не показалась бы черным пятном по сравнению с ним? И как вы после этого упрекаете Тернера в том, будто он ослепляет вас? Разве не фальшивы те, кто не делает этого? В его картине всякий цвет далеко ниже того, что дала бы при таких же обстоятельствах природа, но нет ни одного, который бы не гармонировал или шел вразрез с остальными. Яркий кроваво-красный горизонт, багровый преломляющийся свет солнца, богатые малиново-коричневые краски влажных, озаренных светом водорослей, верхнее небо чистого золотого и пурпурного цвета и пробивающаяся сквозь все это печальная полоса голубого в том месте, где холодный лунный свет упал на грустный уединенный уголок бесконечного берега, — все это передано с гармонией настолько совершенной, насколько интенсивны краски; и если вместо того, чтобы торопливо и необдуманно, как вы несомненно сделали, поддаться предубеждению, вы остановились бы перед картиной на четверть часа, вы убедились бы, что в каждой линии чувствуются воздух и расстояние, в каждом облаке — дыхание жизни, каждая краска живет и горит ярким, пылающим светом.

Следует, впрочем, заметить, что если в подобных блестящих эффектах мы до некоторой степени и приблизимся к правдивому изображению красок природы, то все-таки мы не произведем одинакового с ней впечатления, потому что никогда не можем приблизиться к ее свету.

§ 10. Неизбежное разногласие между достижимым блеском цвета и света

Все подобные цвета в природе обыкновенно озарены солнечными лучами такой силы, которая ослепляет и подавляет глаз; последний, таким образом, не может остановиться на цветах самих по себе и постигнуть, каковы они. Вследствие этого в искусстве при передаче всех эффектов подобного рода всегда должен быть недостаток идей подражания, которые являются главным источником наслаждения для ординарного зрителя: мы можем передавать только ряд истин цвета и совершенно неспособны передать сопровождающие их истины света; таким образом, чем правдивее мы в отношении цвета, тем сильнее обыкновенно чувствуется разлад между интенсивностью цвета и слабостью света. Но художник, действительно любящий природу, не представит вам на этом основании потускневший и слабый образ; такой образ действительно может показаться вам правильным, потому что ваши чувства не обнаружат никокого разлада в его частях, но художник знает, что эта кажущаяся истинность вытекает из систематизированной лжи. Нет. Такой художник даст вам понять и почувствовать, что искусство не может подражать природе, что там, где кажется, будто оно это делает, оно непременно вредит себе и обманывает себя. Он передает вам целиком и в совершенстве те истины, которые в его власти, a те, которых он не может дать, он предоставит вашему воображению. Если вы знаете природу, вы поймете, что все, что дал он вам, правдиво; ваша память и ваше сердце прольют тот недостающей свет, которого он не может дать. Если вы не знаете природы, то ищите иным путем того, что, может быть, и удовлетворит ваши чувства, но не требуйте истины, которой вы не узнали бы, которая не доставила бы вам удовольствия.

Тем не менее стремления и усилия художника должны быть постоянно направлены на то, чтобы устранить упомянутый разлад, насколько позволяют его силы, устранить его не посредством ослабления цвета, а посредством усиления света.

§ 11. У Тернера этот разлад существует в меньшей степени, чем у других колористов

И действительно, произведения Тернера от творений всех других колористов отличаются именно ослепительной яркостью света, который он проливает на каждый цвет; этот свет гораздо более, чем блестящие краски его произведений, является реальным источником того поразительного эффекта, который они представляют для глаза и который так умно обращен в предмет беспрерывных нападков; можно подумать, что солнце, которое они изображают, — совершенно спокойное, сдержанное, воспитанное и покорное светило, что оно никогда не ослепляет блеском ничего, ни при каких условиях. Я люблю останавливаться перед каким-нибудь ярким произведением Тернера в академии и прислушиваться к неумышленным комплиментам толпы: «Какая ослепляющая вещь!» «Я прямо не могу смотреть на нее!», «Не болят ли у вас глаза от нее?» — слышится кругом, словно эти люди привыкли постоянно смотреть прямо на солнце с полным комфортом и вполне легко для глаза. Подслушав, как люди злословят лучшие в отношении света места в произведениях Тернера, любопытно обратиться к какой-нибудь действительно безграмотной и неправильной картине одного из старинных мастеров, у которых мы видим одни цвета без света.

§ 12. Сильная степень такого разлада в пейзаже, который приписывают Рубенсу

Возьмите, например, пейзаж № 175, приписываемый Рубенсу, в Дёльвичской галерее. Я никогда не говорил и не буду говорить о Рубенсе иначе, как с чувством глубочайшего уважения, и хотя много недостатков вытекает из злополучного отсутствия в нем серьезности и истинной страсти, тем не менее его ум по своему существу является умом такого разряда, что, по моему мнению, мир скорее увидит другого Тициана или другого Рафаэля, чем другого Рубенса. Посреди неба в этой картине есть неожиданная полоса желтого и кружок малинового цвета; это — обрывок красок солнечного заката в чистом дневном свете, совершенно изолированный, и в то же самое время если перевести его на свет и тень, то он будет темнее, а не светлее остального неба; это — такая нелепость, чьей бы кисти она ни принадлежала, что если бы промахи, сделанные Тернером в течение всей его жизни, соединить в один, то он не сравнился бы с нею; и если наши знатоки смотрят на нее с неизменным одобрением, то нас не должен поражать тот факт, что чувства, получающие наслаждение от грубого вымысла, всегда получают отвращение от верности и правдивости Тернера.