Джон Рескин – Лекции об искусстве (страница 45)
Среди всех картин Тернера, все равно, раннего или последнего периода, вы не найдете ни одной, в которой зритель различал бы, вследствие близости ее вида, все подробности и которая в то же время была бы небесно-голубого цвета. Тернер изображает голубое там, где он передает атмосферу: это воздух, а не предмет. Он делает голубым свое море, но так бывает и в природе; он сообщает голубой, темно-сапфирный цвет самой крайней дали, но то же делает и природа; он окрашивает в голубой цвет облачные тени и горные ущелья, но так поступает и природа, но Тернер никогда не применит голубого цвета там, где можно видеть детали освещенной поверхности; как только он вступает в область света и характерных черт предмета, теплые и разнообразные цвета врываются в его картину, и во всех произведениях — я имею в виду особенно академические — нет ни одного штриха, которого бы нельзя было объяснить, верного и глубокого значения которого нельзя было бы доказать.
Я не говорю, что у Сальватора даль не заключает в себе ничего художественного. Я могу находить удовольствие и в его изображении дали, и в упомянутых выше изображениях Тициана, фальшь которых еще более очевидна, и в сотнях других, отличающихся такими же смелыми преувеличениями. Может быть, я даже пожалел бы, если бы они были сделаны иначе. Но мне всегда странно слышать, как называют ложной необыкновенную тщательность и внимание Тернера к цвету, тогда как мы относимся с великодушным и наивным легковерием к указанным образцам нелепого и смелого вымысла.
В упомянутой раньше картине Гаспара Пуссена облака окрашены прекрасным, чистым, оливково-зеленым цветом, почти таким же, как самые яркие части находящихся под ними деревьев. Эти облака не могли измениться (или в противном случае деревья должны превратиться в серые), потому что их цвет гармонирует и прекрасно согласуется с остальной частью картины, а голубой и белый в середине неба совершенно чисты и свежи. Конечно, зеленое небо в открытой и освещенной дали очень часто встречается и очень красиво, но яркие оливково-зеленые облака, насколько я знаю природу, представляют собой такое явление цвета, до которого она не способна спуститься. Вы затруднились бы указать мне подобную вещь в последних произведениях Тернера [41]. Возьмите, далее, любую значительную группу деревьев, все равно чью — Клода, Сальватора или Пуссена — с боковым светом (например, в картине
И пусть не приводят мне в противовес разных доказательств относительно возвышенности или верности впечатления. В настоящую минуту этот вопрос не интересует меня. Я говорю не о возвышенном, а только о правдивом; враги Тернера нападают на него именно на этой почве; никогда по отношению к нему они не упоминают о прекрасном или возвышенном, а только о природе и правде; пусть же они защитят своих любимых художников на этой же почве. Чувство у старинных мастеров, может быть, и мне внушает глубочайшее уважение; но я не должен в настоящий момент поддаваться их влиянию; мое дело сличать цвета, а не толковать о чувстве. Пусть не говорят, что я ударился слишком в детали и что общей истины можно достигнуть при помощи лживых частностей. Истину можно измерить только посредством сравнения с фактами действительности. Мы не можем сказать, какое действие может произвести ложь на то или другое лицо, но мы можем прекрасно определить, что ложно и что верно, и если ложное производит впечатление правды на наши чувства, из этого только следует, что они несовершенны и неточны и нуждаются в культивировке. Колорит Тернера может показаться резким одному и прекрасным — другому, но это ничего не доказывает; колорит Пуссена покажется истиной одному и сажей — другому; но это опять ничего не доказывает. Нет другого средства прийти к выводу, кроме тщательного сличения и того и другого с цветами природы, которые доступны знанию и доказательствам, и это сличение непременно окутает Клода и Пуссена полной чернотой и даже Тернера только серым цветом.
Предметы реального пейзажа могут показаться нам необычайно темными, но окно, в которое виден подобный пейзаж, все-таки представится нам пространством яркого света по сравнению с темными комнатными стенами; один этот факт может показать нам, как интенсивен, как разливается дневной свет в безоблачной атмосфере, а также убедит нас, что если мы желаем сделать картину правдивой в отношении красочных эффектов, то она должна представлять собой обширное поле световых переходов, она не должна быть каким-то собранием лоскутков черной тени, как это бывает у старинных мастеров. Их творения — это природа в траурном наряде,
Правда, то здесь, то там в академических картинах попадаются места, в которых Тернер заменял
§ 6. Замена цветов у Тернера
цвет одного тона, недостижимый по своей интенсивности, цветом высшего тона, доступным по интенсивности; например, золотисто-зеленый цвет зелени под ярким солнечным освещением он заменяет чистым желтым, потому что он знает, что невозможно, сколько бы ни примешивать голубого, передать правильно сравнительную интенсивность света на этой зелени, а Тернер всегда стремится правильно распределять свет и тень, хотя бы это наносило ущерб цвету. Но вообще он прибегает к этим заменам редко и на очень маленьких пространствах, и я был бы весьма обязан его критикам, если бы они вышли на какой-нибудь теплый мшистый зеленый берег при полном летнем солнечным свете и попытались бы овладеть его тоном; когда они найдут, как непременно случится, что индийская желтая краска и хром выглядят темными рядом с таким тоном, то пусть они скажут откровенно, что ближе к истине — золотой ли цвет Тернера или мрачные темные оливково-коричневые, медно-ржавые зеленые цвета, в которые Клод с прилежанием и пониманием живописца севрского фарфора окрашивает старательно сделанные листья терновника на своем ребяческом переднем плане.
Замечательно, что на Тернера нападают за чрезмерную преувеличенность блеска в его картинах, главным образом, не тогда, когда есть какая-нибудь возможность,
§ 7. Замечание о тех эффектах, в которых никакое самое блестящее искусство не в состоянии даже приблизиться к природе
какие-нибудь шансы опередить природу, но тогда, когда он берется за сюжеты, с которыми не могут бороться никакие земные краски, например, такие сюжеты, как заход солнца среди высоких облаков. Когда я буду говорить о небе, я укажу, какие подразделения, соответствующие степени их высоты, существуют в характере облаков. Те облака, о которых я говорю в настоящую минуту, — многочисленные белые, тонкие и спокойные облака, расположенные в виде черточек, хлопьев, загородок, — эти облака характеризуют исключительно самую высокую сферу, именно ту сферу, изобразить которую никогда не пытался ни один пейзажист, за исключением Рубенса и Тернера, причем для последнего она стала самым любимым сюжетом. До сих пор мы занимались тем, что в природе является постоянным и неизбежным, т. е. обычным действием дневного света на обыкновенные цвета, и мы еще раз повторяем, что самая великолепная живопись не могла приблизиться даже к такого рода эффектам. Но совсем другое дело, когда сама природа облекается в необычный цветной наряд и дает нам нечто необычайное, нечто такое, что действительно выставляет напоказ ее силу. У природы имеются тысячи средств и путей превзойти самоё себя, но самым прекрасным проявлением ее власти над цветом служит солнечный закат среди высоких облаков. Я говорю, главным образом, о моменте пред самым заходом солнца, когда свет его принимает чистый розовый цвет и падает на зенит, покрытый бесчисленными облачными формами неизъяснимой прелести, туманными волокнистыми хлопьями; при обыкновенном солнечном свете эти облака были бы чистого белоснежного цвета и оставили бы вследствие этого богатое поле тону света. Нет предела количеству и нет препоны интенсивности тех цветовых оттенков, которые при этом получаются. Все небо от зенита до горизонта превращается в одно сплошное ликующее море красок и огня; каждая черная полоса превращается в массивное золото, каждая струйка, каждая волна принимает чистый то малиновый цвет, на котором не встретит ни одного пятнышка, то пурпурный, то ярко-алый, то такие цвета, для которых нет слов на человеческом языке, нет идей в человеческом уме — их можно постигнуть только тогда, когда их видишь; яркая глубоко впавшая синева верхнего неба тает во всем этом блеске и кажется темной, чистой, лишенной света; она меняет свои тона под влиянием тонких, бесформенных, прозрачных облаков, пока незаметно не потеряется в их ярко-красном и золотом блеске. Между этим небом и творениями смертных, кроме Тернера, нет ничего общего, нет ни одного звена ассоциации или сходства. Он один сумел приблизиться к этим высшим проявлениям ее силы; он следует ей верно, но далеко позади; он настолько уступает ей в интенсивности, что