Джон Рескин – Лекции об искусстве (страница 30)

Припомним, что во всей старинной живописи мы не нашли ни одного примера верного изображения горных пейзажей, за исключением поблекшего заднего плана Масаччио; здесь нет ничего, кроме каменистых выступов, волнообразных холмов или фантастических скал, но они изображены в типичных формах.

§ 19. Особенная тенденция новейшего пейзажа

С изучением родового характера гор соединилось здесь искусное обращение с акварелью. Но сомнительно, был ли проводник, который руководил выбором сюжетов, или (что, кажется, вернее) здесь не следовали влечению национального чувства в применении самых подходящих средств. Кое-что следует приписать увеличившемуся спросу на более легкие произведения искусства, многое отнести на долю чуткости к тем качествам предметов, которые теперь называют живописными и которые, кажется, исключительно современного происхождения. Из какого чувства вытекал характер средневековой архитектуры и одежды, какого рода любовь внушал их вид изобретателям их, я не могу решить. Но можно с уверенностью сказать одно: природный инстинкт и детская мудрость тех дней совсем не походили на современное чувство, которое, кажется, характеризуется именно отсутствием этих свойств; современное чувство зиждется скорее на редком появлении этих свойств, чем на истинной склонности к ним; современное чувство так мелко и слабо, что большинство всегда готово принести его в жертву моде, комфорту или расчету. Впрочем, я верю, что нормальная, хотя и слабая любовь к природе примешивается к этому чувству; природа чистая, сама по себе, удачно понятая, не чужда современному человеку. И как на признаки такого чувства или проявления его, я с уважением смотрю на многие картины, имеющие с технической точки зрения второстепенное значение.

Я многим обязан произведениям покойного Робсона; они многому научили меня и еще больше доставили мне удовольствия.

§ 20. Робсон, Д. Кокс. Неправильное употребление термина «стиль»

Их слабые стороны многочисленны; многое плохо нарисовано, многое чрезмерно по отделке; немного в них того, что художники называют композицией, но они проникнуты насквозь любовью к изображаемому; они серьезны и спокойны в высшей степени; нет творений, которые бы превосходили их в изображении некоторых свойств атмосферы и ткани, и есть такие явления горного ландшафта, которые выражены только в них, например, спокойствие и глубина горных озер с опрокинутым отражением темных гор и с нежными линиями, пробегающими по поверхности от робкого прикосновения ветров; торжественная красота бурого папоротника, и вереск, ярко сияющий при свете вечерней зари, и багряные громады отдаленных гор, выделяющиеся на фоне ясного, спокойного сумеречного полусвета. С тем же чувством благодарности смотрю я на картины Дэвида Кокса; несмотря на вольное и небрежное на вид исполнение, они не менее серьезны по мысли, не менее значительны по своей правдивости. Впрочем, при обзоре этих новейших творений, в которых особенно обнаружились известные способы исполнения, я должен подчеркнуть общий принцип, приложимый ко всем эпохам искусства: то, что обыкновенно называют стилем или манерой художника, в каждом хорошем произведении, есть в действительности не что иное, как наилучшее средство овладеть той специальной истиной, которую искал художник. Этот способ не есть его исключительное достояние, если он вместе с другими стремится овладеть одной и той же истиной. Это только способ уловить тот или другой специальный факт, и если другие захотят дать выражение тем же фактам, они прибегнут к этому же способу. Если же приемы исполнения не вызваны такой настоятельной необходимостью, если художник прибегает к ним потому, что он выдумал их, или потому, что хочет показать ловкость своей руки, то они всегда будут крайне низкого достоинства; в самом деле, каждый хороший художник при достижении цели, которую он видит и к которой стремится, встретит столько затруднений, что у него не будет ни времени, ни сил забавляться пустяками на пути к ней. Он ухватится за самые легкие и лучшие средства, какие только доступны ему. Эти средства могут оказаться единственными в своем роде, и тогда скажут, что у него странный стиль. Но это вовсе не стиль; это — выражение специальной истины тем единственным путем, которым только и можно выразить ее. Контуры, сделанные пером, и своеобразные штрихи Прута, которые часто считают только его манерой, в действительности являются единственными средствами, чтобы изобразить рассыпчатость камней, которые так любит и которых ищет художник. Это свойство никогда не выражалось никем, кроме него; его никогда не удастся выразить никакими другими средствами, кроме его средств. И в высшей степени важно отличать такого рода манеру, необходимую и достойную похвалы, от условных манер, столь распространенных среди последующих школ и достойных всяческого презрения; здесь художник, ничего не ищущий, ничего не чувствующий, все выполняет своим специальным способом и научает соперничающих учеников делать с трудом то, что можно сделать без труда. Правда, можно указать примеры, когда великие мастера прибегали к различным средствам для достижения одной цели, но в этих случаях они выбирали те, которые казались самыми краткими и совершенными. В своей практике они никогда не стремились к аффектации и не были продолжателями вошедших в обиход приемов, разве только в пределах слабостей, общих всем людям: руки всегда проявляют наибольшую готовность делать то, к чему они наиболее привыкли, а ум всегда склонен предписать рукам то, что они готовы сделать с наибольшей охотой.

Эти соображения должны удержать нас от возмущения вольной и нечистой манерой Дэвида Кокса. Никакими другими средствами он не мог достигнуть своей цели; его мягкая, свежая и влажная трава, шелестящие, мятые широколиственные плевелы, игра приятного света на песке или равнине, поросшей вереском, тающие клочки белого тумана, сливающиеся постепенно с синевой неба, все это никем, кроме него, не изображалось с такой полнотой, и все случайное в его способе передачи находится в грациозном соответствии со случайными элементами самой природы. Тем не менее он способен к большему, и раз он допускает себя рисовать однообразно, ниже своих способностей, тогда то, что нашло свое начало в чувстве, должно кончиться манерностью. Он пишет слишком много маленьких картин, и в последнее время он подчеркивал свой специальный способ выполнения, быть может, в большей степени, чем это было необходимо. В этом он сам себе лучший судья; за погрешности этого рода ответственность почти всегда падает на публику, а не на художника. Я упоминал об одном из его величайших произведений — как бы я хотел, чтобы он всегда рисовал так, — в предисловии (§ 40, второе примечание); другое, по моему мнению, еще прекраснее: багряный закат солнца, озаряющий отдаленные холмы, несравненный по правдивости и силе колорита. Эта картина, нарисованная несколько лет тому назад, до сих пор, вероятно, никем не приобретена.

Заслуженная популярность Коплей Фильдинга избавляет меня до некоторой степени от необходимости часто ссылаться на его произведения; все мои собственные симпатии и вкусы направляются по тому пути, по которому шло его творчество, до такой степени, что я боюсь слишком полагаться на его произведения.

§ 21. Коплей Фильдинг. Феномены отдаленного колорита

Но все-таки мне, может быть, позволят говорить о самом себе, поскольку мои собственные чувства являются выразителями чувств целого класса. Я думаю, что существуют люди, которым, как и мне, в известные периоды их жизни произведения этого художника доставляли более интенсивное и здоровое наслаждение, чем произведения всех других художников; здоровое — потому что оно основывалось на его правдивом и простом изображении природы, и при том природы прекрасной, оставляющей неизгладимое впечатление, свободной от грубости, насилия, пошлости. Ниже сделаны различные указания на то, чего достиг художник. Если же я упомяну сейчас о том, чего он не достиг, то сделаю это не с целью унизить его творения, а из чувства сожаления, что художник дозволил заглохнуть своим высшим способностям.

Он слишком часто прибегает к резким цветам; чистый кобальт, яркая розовая и пурпурная краска сплошь и рядом встречаются в его изображениях дали; чистый siennas и другие темные цвета — на передних планах его картин, при этом они выражают не тот цвет, который получает предмет от освещения, a цвет, свойственный предмету вообще. Из дальнейшего читатель убедится, что я вовсе не сторонник сдержанного колорита. Но резкие цвета и яркие отнюдь не одно и то же, и во всех прекрасных и блестящих творениях их действительная сила всегда скорее зависела от смягчения красок, чем от усиления их.

Самый, быть может, трудный для усвоения урок в искусстве заключается в том, что теплые цвета, находящиеся в отдалении, смягчаются воздухом и ни в каком случае не тождественны с теми же цветами, если они находятся на переднем плане. Таким образом, розовый отблеск солнечного заката на облаках и горах заключает в себе примесь серого цвета, которая отличает его от розового же цвета на листьях и цветах. И упомянутому великому пейзажисту, может быть, менее всего удалось передать эту сероватую примесь отдаления, не пожертвовав при этом даже малейшей крупицой в интенсивности и чистоте колорита, самого по себе. Точно так же синева дали, как бы ни была она интенсивна, не тождествена с синевой ярких голубых цветочков; первая отличается от второй не только благодаря различию тканей, но и благодаря некоторой примеси теплого цвета, которая совершенно отсутствует в большинстве изображений голубой дали у Фильдинга, и так бывает с каждым ярким цветом в отдалении, но и на переднем плане, где цвета могут и должны быть чистыми, они тоже только тогда выражают правильно свет, когда точно применяются к сравнительной силе тени, как например в творениях Джорджоне, Тициана. Тинторетто, Веронезе, Тернера и других великих колористов. Фильдинг совершенно игнорирует такое применение света к тени; передний план в его картинах всегда производит впечатление не солнечного света, a чрезмерных местных цветов, так что фигуры и скот кажутся у него прозрачными.