Джон Маррс – Когда ты исчез (страница 56)
Я поступил так, потому что в венах ее младшего сына текла дурная кровь. Не мог жить с ним под одной крышей, притворяться, будто он из нас, что он дорог мне и любим.
Когда из его легких вылетел последний пузырек воздуха и вода в ванне успокоилась, я вышел за дверь так же тихо, как зашел.
Шли дни после смерти Билли. Я ложился рядом с Кэтрин в темном коконе спальни и слушал ее рыдания. Потом, когда она засыпала, прокручивал в голове самый страшный момент ее жизни…
– Боже, – причитала она, выкрикивая мое имя. – Боже, боже мой!
Я выбежал из комнаты, встал позади Робби, Джеймса и Эмили, и только сейчас осознал, что натворил. Я запаниковал, решил все исправить. Растолкал мальчиков и принялся делать младенцу искусственное дыхание в тщетной попытке отмотать последние пять минут и вернуть все на круги своя.
Во рту у Билли стоял острый привкус мыла. Я изо всех сил зажимал ему нос и старался вдохнуть жизнь обратно. Когда первое ребро хрустнуло под нажимом, меня затошнило от страха и адреналина.
Треснуло второе ребро.
За то время, что откачивал Билли, я успел представить следующие шестнадцать лет нашей с ним общей жизни как отца и сына. Моего сына. Пусть не биологического, но родного.
Я отказывался признать неудачу, даже когда появились врачи из «Скорой помощи», хотя в глубине души знал, что поздно. Билли умер. Умер по моей вине.
Я гладил Кэтрин по волосам, а она лежала, съежившись на коврике рядом с сыном, и безудержно рыдала. Ее мир разлетелся вдребезги, остались одни осколки. Какую бы боль она ни причинила мне, это не шло в сравнение с тем, что я устроил ей в отместку.
Многие недели Кэтрин только и делала, что винила себя в смерти сына – мое решение обрекло ее на страшные муки. Я же страдал оттого, что не мог раскрыть себя: рассказать, что в гибели малыша виновен человек, которого она любит.
Всякий раз, когда она забывалась сном, я надевал кроссовки и отправлялся на пробежку. Бежал как можно быстрее, пока от усталости не подгибались ноги. Намеренно выбирал дорожки потверже, чтобы каждый толчок бетона отзывался в коленях и позвоночнике гулом: пусть физическая боль затмит душевную.
Я измывался над своим организмом, надеясь хоть на толику ослабить мучения Кэтрин, но ничего не получалось.
Для внешнего мира я стал самым идеальным мужем на свете. Однако в душе моей царил раздрай. Я заставлял себя вставать по утрам. Мастерски научился натягивать улыбки и убеждать окружающих, что наша жизнь обязательно наладится. Я принял на себя заботу о детях, потому что Кэтрин не хватало на них сил. В одиночку встречал друзей, когда те приходили нас проведать. Взял отпуск и взвалил на себя домашнюю рутину: покупки, уборку, уход за садом. Готовил завтраки, обеды и ужины, стирал детям школьную форму и отвлекал их делом, когда матери надо было побыть одной.
Мы уходили к ручью и притворялись, будто ловим рыбу. Иногда, глядя в воду, я видел в ней кровь Дуги – та кружила водоворотом, не желая растворяться. Мы гуляли по округе, искали причудливые коряги или играли в саду в настольные игры. Я много времени проводил с детьми, но еще никогда не был от них настолько далек.
Я словно жонглировал десятком шариков разом – и знал, что будет, если хоть один из них упадет. Каждый день я видел, как мое решение сказывается на жене, и сознавал, что меня грызет совесть не только из-за смерти Билли. По моей вине наш брак окончательно распался. Мне выпала редкая возможность отомстить. Но теперь, когда моя миссия завершилась, я не чувствовал ровным счетом ничего. Мой выбор не исцелил меня, как я надеялся: все осталось так, как было изначально.
Я дал слабину, когда попытался вернуть Билли к жизни. Накачав его легкие чужим воздухом, я все равно не сумел бы получить ничего взамен. У меня на руках теперь была кровь ребенка – и тем не менее я не перестал чувствовать боль, которую испытал, узнав про измену Кэтрин. Я лишь обрек на мучения еще четверых человек. Разделить свои страдания мне было не с кем.
Постоянно приходилось напоминать себе, что Кэтрин сама спровоцировала меня своим двуличием. Это она навлекла на наш дом беду.
Иногда я чувствовал, что не могу больше держать лицо и должен кому-то выговориться. Тогда я уходил в лес к человеку, похороненному под синей веревкой. В единственное место, где все обретало смысл.
Я разговаривал с Дуги часами, как это бывало в детстве. Он понимал меня и наверняка раскаивался в своем поступке, где бы сейчас ни находился. Я даже немного завидовал тому, как ему сейчас просто: знай лежи себе в земле под слоем грязи…
Жаль, нельзя самому улечься рядом.
Кэтрин пребывала во тьме долгих девять месяцев. Затем понемногу выглянуло солнце, и она нашла силы выползти из глубокой ямы.
Как-то вечером мы смотрели «Двух Ронни»[39], и она вдруг хохотнула над какой-то шуткой. Мы обернулись, уставились на нее во все глаза, потому что давно не слышали от нее смеха.
– Что такое? – спросила Кэтрин, удивляясь нашему вниманию.
– Ничего, – ответил я, зная, что мое время истекло.
Пока она медленно выздоравливала, сам я распадался на части. Моя жена возвращалась к жизни, сроднившись с чувством вины. Однако я простить ее так и не сумел.
Прошли Рождество и Новый год, зима сменилась весной, потом летом, а я все чаще уходил в лес. Поднимал веревку, ощупывал ее, дергал, проверял на прочность. Высматривал в деревьях ветку подлинней и покрепче. Порой думал, что готов покончить с собой, но всякий раз находил отговорки: мол, сегодня не самый удачный день. Возвращался домой и проклинал себя по дороге, что не осмелился сделать последний шаг.
«Завтра, – обещал я себе. – Завтра все получится».
И в конце концов это «завтра» наступило.
Кэтрин изумленно трясла головой. Нет, эта жуткая история про Билли наверняка ей послышалась.
– Саймон, у тебя приступ, ты заговариваешься, – слабо начала она. – Давай я позвоню Эдварду. Он приедет из гольф-клуба и что-нибудь тебе даст.
До этой минуты она ужасно боялась, чтобы кто-нибудь, не приведи господь, узнал о внезапном воскрешении Саймона. Теперь хотелось одного: доказать, что он псих, а его россказни – не более чем бред. Пусть Эдвард осмотрит его и подтвердит, что та мерзость, о которой рассказывает Саймон, существует лишь у него в воображении.
Но тот, не спуская с нее мокрых глаз, медленно покачал головой.
Желудок крутануло в первом кульбите.
– Я же была там, помнишь? – мягко заговорила Кэтрин. – Я оставила Билли одного. Потом нашла его и позвала на помощь. Тебя там не было. Это я виновата. Помнишь?
В глазах у Саймона застыло тоскливое выражение. Она никогда таким его не видела, но верить все равно отказывалась. Не хотела, потому что к этому времени уже смирилась с тем, что сыграла первоочередную роль в гибели сына. Это был несчастный случай.
Потому что, если ее муж… если отец Билли намеренно позволил мальчику утонуть… Это намного хуже. Это не просто трагическая случайность. Это злой умысел. А значит, Кэтрин любила чудовище.
Она повысила голос в тщетной попытке переубедить Саймона и доказать, что он запутался:
– Признаю: ты совершил немало дурных поступков, но мужчина, которого я обожала, никогда так не поступил бы. Ты не смог бы обнимать меня, вытирать мне слезы, спасать нашу семью, зная при этом, что я ни в чем не виновата. Поэтому умоляю: скажи, что ты просто запутался и Билли умер не из-за тебя.
Саймон не сумел бы ответить ей даже при всем желании. Чувство вины сжимало горло с такой силой, что нечем было дышать. Он не мог пошевелиться, хотя тело ощутимо трясло в конвульсиях.
Кэтрин упала в кресло, пытаясь осознать услышанное. Она так и не смирилась со смертью Билли – ни одной матери этого не дано. И все же понемногу образ безжизненного тельца вытеснило из ее головы. Теперь, когда Кэтрин думала о сыне, первым делом вспоминалась его беззубая улыбка с рождественских фотографий. Сколько раз она их разглядывала – не сосчитать…
Каждый раз в его день рождения Кэтрин запиралась в спальне, доставала из обитой бархатом коробки, что стояла в углу шкафа, крошечные голубые пинетки и бережно теребила их в пальцах, как когда-то – наряды матери. Она подносила их к носу и глубоко вдыхала в надежде уловить давно растаявший запах.
И вот сейчас выясняется, что Билли погиб не по ее преступной небрежности. Он умер от рук родного отца, стал жертвой его извращенной, надуманной злобы.
Кэтрин невольно представила, как тот стоял над Билли, подобно Жнецу Смерти, и равнодушно смотрел на младенца, захлебывающегося водой.
Накатила дикая злость. Захотелось крови.
Саймон не замечал ее яростной гримасы. Он привык находить себе оправдания, обвинять во всем других. Но сейчас винить было некого. Кеннет оказался прав: его сын – то еще чудовище.
Первый физический контакт за последние двадцать пять лет между Саймоном и Кэтрин Николсон случился, когда она с неожиданным для своих лет проворством вскочила с кресла и заорала, осыпая его градом ударов: