Джон Маррс – Когда ты исчез (страница 55)
Робби недавно потерял интерес к гигиене – он был в том самом возрасте, когда лучше до полного изнеможения играть с динозавриками, чем принимать вечернюю ванну. Эмили предпочитала, чтобы ее купал папа, Джеймс давно мылся сам, так что Билли был единственным, кто позволял мамочке разделить с ним эти драгоценные минуты.
Я смывала шампунь с пушка у него на макушке, как вдруг зазвонил телефон. Должна была позвонить Шэрон, моя подруга, – она хотела рассказать, как прошла накануне ее свадьба. У меня был свой интерес: Шэрон просила сшить подружкам невесты три платья, самый крупный мой заказ за все время. Нас с Саймоном тоже пригласили на торжество, но в последний момент пришлось отказаться: нянька заболела ветрянкой, и смотреть за детьми было некому.
Шэрон обещала выкроить минутку и позвонить, прежде чем они с новоиспеченным мужем улетят в медовый месяц на Тенерифе.
– Саймон! – крикнула я во весь голос, когда затрезвонил телефон. – Пожалуйста, присмотри за Билли.
Он что-то буркнул в ответ из соседней комнаты, а я бросилась по коридору в нашу спальню и схватила трубку. Судя по рассказам, торжество прошло идеально, а самое главное, мои платья не расползлись по швам. На мгновение я отвлеклась от разговора: за дверью что-то бухнуло. Впрочем, по опыту я знала, что, если за грохотом не раздается детский плач, значит, ничего страшного не произошло.
Шэрон болтала еще несколько минут, потом наконец распрощалась. Я была необычайно горда собою и с широкой улыбкой направилась в ванную, чтобы сообщить об успехе мужу.
– Шэрон сказала, что от платьев все были в восторге, – начала я еще в коридоре. – Жаль, что мы не смогли…
Саймона не было. А Билли лежал в ванне лицом вниз, редкие детские волосенки развевались по воде. Кораблик бултыхался рядом.
Я окаменела, не в силах осознать увиденное, и заорала во весь голос. Одним махом преодолела последние метры, схватила малыша на руки и уложила его на пушистый коврик.
Из ниоткуда выползли остальные дети, в замешательстве уставились на нас. Робби крикнул: «Папа!» – и в коридоре наконец раздались тяжелые шаги.
– Боже, боже, боже! – причитала я, прижимая к себе Билли и баюкая его у груди.
Голова у него бессильно завалилась назад.
Саймон оттолкнул меня, уложил Билли на пол, запрокинул ему голову, зажал нос и вдохнул живительный воздух. Я стояла рядом на коленях, совсем беспомощная; с рук капала вода и из глаз тоже. Тихо всхлипывая, я глядела, как муж с силой давит Билли на грудь, пытаясь запустить ему сердце. Под нажимом хрустнули ребра – и внутри меня, кажется, тоже…
– Звони в «скорую»! – велел Саймон, но я осталась сидеть, умирая от надежды и отчаяния.
Хорошо, что Джеймс оказался сообразительнее меня и убежал в спальню. Я слышала тихое дыхание Саймона, когда тот вдувал воздух в рот нашему сыну, видела, как его ладони скользят по влажному телу. Снова захрустело очередное ребро. Позвоночник с каждым нажимом вдавливался в коврик.
Я схватила Билли за все еще теплую руку, умоляя Господа дать ему сил пошевелить хотя бы пальчиком. Но Господь в тот момент отвернулся от моего сына – совсем как я. Робби с Эмили тихонько плакали за спиной; Джеймс, вернувшись, увел их в комнату.
Саймон не сдавался, даже когда прибыли медики и хотели приступить к своим процедурам. Его пришлось оттащить в сторону. Врачи все равно не смогли ничего сделать – только то, что он уже пытался.
В конце концов они развели руками и виновато покачали головой.
В приливе отчаяния я сползла на пол и схватилась за грудь, чтобы снять с сердца тяжесть. Потянулась к коврику, пытаясь обрести опору. Хотела подползти к своему ребенку, но словно прилипла к месту. Саймон прижал мою голову к бедру, и я заорала так громко, что горло обожгло огнем.
– Это я виновата, прости, – застонала я. – Это я виновата…
– Нет, неправда, – повторял Саймон, гладя меня по волосам.
Но оба мы знали, что я права.
– Я думала, ты с ним, – всхлипнула я. – Попросила тебя.
– Я был внизу.
Я умоляла врачей не забирать у нас Билли, однако Саймон спокойно объяснил, что настала пора его отпустить. Я бережно вытерла тельце и облачила его в пижаму с рисунками. Потом нашего сына отнесли вниз. Этого я уже не видела – не могла смотреть, как он в последний раз покидает наш дом.
Я лежала в ванной, прижимаясь щекой к холодному кафелю и сжимая в руке пластиковый кораблик. Хотелось одного: чтобы тот увез меня в прошлое и дал шанс спасти своего ребенка.
Спальня стала для меня убежищем – таким убежищем, которое одновременно является местом пытки. Жаль, нельзя было заколотить окна с дверьми и сделать из нее гроб, такой же, как тот, в котором глубоко под землей лежал мой мальчик.
Я долго не могла стоять без помощи Саймона. Стоило подняться, как кружилась голова, земля уходила из-под ног, и я смиренно укладывалась обратно в кровать. Телефон звонил не переставая; пришлось выдернуть его из розетки, чтобы не досаждал.
Снизу неслись приглушенные голоса – друзья приносили угощения, предлагали помощь, забирали детей, чтобы те хоть немного развеялись с приятелями. Хорошо, когда детей уводили – вне дома им было безопаснее, чем со мной. Однако они все равно тихонько открывали дверь спальни и заползали ко мне под одеяло. Я невольно обнимала их теплые тельца, прижимала к себе, но потом сознавала, что творю, и выгоняла. Они в силу возраста не могли понять, отчего мама стала такой грубой. Я действовала в их же интересах: со мной им будет только хуже.
Саймон стал для них и папой, и мамой; он терпеливо объяснял, что мне очень грустно, но я все равно их люблю и выйду из комнаты, когда буду готова. Пока же надо запастись терпением.
Во время похорон Саймон не выпускал меня из рук, обнимал меня, и я роняла капли туши на лацканы его пиджака. По возвращении он снова безропотно позволил мне улечься в постель.
По утрам, когда я просыпалась, было хуже всего, потому что первые несколько секунд я не помнила о случившемся. Затем осознание обрушивалось на меня и процесс поворачивался вспять.
Когда я пыталась сосредоточиться на деле, то вспоминала, как обнаружила Билли в ванной, и все прочие мысли вылетали из головы. Иногда по ночам казалось, что я слышу его плач; тогда, повинуясь материнскому инстинкту, я выскакивала из кровати и бежала к нему в комнату…
Организм словно жил отдельной жизнью. Я сознавала, что потеряла сына, но грудь по-прежнему вырабатывала молоко.
Я ужасно тосковала по Билли: по тому, как он укладывал голову мне на плечо, а я стряхивала сон у него с ресничек… Только благодаря сыну я смогла почувствовать себя женщиной, после того что сделал со мной Дуги.
Сколько бы раз Саймон ни повторял, что это был несчастный случай, наверняка он меня презирал. Да и как иначе? Я сама себе была противна.
Саймон не отходил от меня ни на минуту, но ничем не мог помочь. Свое отвращение к себе я пыталась выместить даже на нем, обвиняя, что он не поднялся в ванную, как я просила.
Он справлялся с горем по-своему: стоически. Всегда был рядом, когда мне хотелось выплакаться. В общем, стал идеальным мужем.
Я говорила, что от Билли пахнет розами. Поэтому Саймон вскопал клумбу под кухонным окном и высадил шесть розовых кустов. Там мне становилось чуточку спокойнее; я часто усаживалась рядом или вдыхала цветочный запах через окно.
Именно оттуда начался мой путь к исцелению.
Когда я опустела до самого предела, выплакала последние слезы и устала себя ненавидеть, оставалось одно.
Я открыла глаза и понемногу впустила в себя любовь, которой меня окружали близкие.
Любовь родных, любовь друзей, но прежде всего – любовь мужа.
САЙМОН
Я стоял за спинами наших мальчиков, изумленно глядя, как Кэтрин выворачивается под немыслимым углом, пытаясь второй раз за последние четырнадцать месяцев вдохнуть жизнь в крохотное тельце.
Билли, мокрый и неподвижный, лежал на полу. Глаза у него блестели, хотя жизни в них уже не было. Интересно, что он видел перед самой смертью? Может, меня? Ведь я в тот момент находился в ванной.
Когда Кэтрин позвала меня присмотреть за ее сыном, я помогал Эмили сушить волосы после душа. Кэтрин в спальне разговаривала с кем-то по телефону. Билли играл со своим корабликом и, увидев меня, одарил липкой улыбкой.
Я в ответ улыбаться не стал.
Он бросил игрушку слишком далеко и не сумел дотянуться. Посмотрел на меня, чтобы я подал. Однако я не двинулся с места. Огорченно хныкнув, Билли протянул к кораблику ручонки: пухлые, все в складках рыхлой кожи. Неуклюже поднялся, держась за край ванны. Стал перебирать ногами, но потерял равновесие, поскользнулся и упал, саданувшись головой о кран, а потом о фарфор. На моих глазах он ушел под воду лицом вниз.
Повисла долгая тишина. Потом Билли вдруг очнулся, выгнул спину, но когда открыл рот, чтобы заплакать, туда хлынула вода с пузырьками. Он бестолково замолотил руками; ему не хватило ни сил, ни координации, чтобы подняться.
Я молча ждал неизбежного. Я знал, что надо делать, – как поступил бы на моем месте любой разумный человек, в котором есть хоть капля человечности. Любой – но не я. Кэтрин начисто лишила меня сострадания, превратила в холодного, бесчувственного чурбана. Мы с Билли оба погибли по ее вине.