Джон Маррс – Когда ты исчез (страница 46)
КЭТРИН
Химиотерапия и облучение испоганили мне внешность, отняли все силы, заставили сменить гардероб, но, в конце концов, за долгих тринадцать месяцев, прошедших со дня диагноза, все-таки спасли мне жизнь.
– Раковые клетки вошли в ту фазу, когда перестали расти и размножаться, – объявил доктор Льюис, улыбаясь во все зубы.
Он выглядел так, будто чудесную новость сообщили ему лично.
– Кэтрин, если б вы знали, как я рад за вас! – добавил он.
Я рухнула на стул и чуть было не расплакалась. За годы своей работы он, наверное, уже не раз сообщал подобные новости – но вряд ли представлял, что именно для меня значат его слова. Они означали, что Господь услышал мои молитвы и подарил мне еще немного времени, чтобы видеть, как растет моя внучка и как взрослеют дети. Чтобы сделать все, прежде откладываемое в долгий ящик.
– Это вовсе не значит, что рак не появится снова, – предупредил доктор Льюис. – Тем не менее нынешняя опухоль уничтожена полностью, и та область, которую она прежде занимала, теперь состоит исключительно из мертвых клеток.
– То есть мозгов у меня практически не осталось?
– Можно и так сказать. В общем, ближайшие три месяца ко мне не приезжайте.
Я встала, собираясь уйти, хотела поблагодарить доктора Льюиса за все, что он для меня сделал, как вдруг вспомнила про свой зарок. И вместо прощания спросила:
– Неужели мы не увидимся так долго?
САЙМОН
Рано или поздно мы вернулись к тому, с чего начали.
Каких бы онкологов, самых прославленных, мы ни нанимали, они так и не смогли остановить рост раковых клеток. Опухоль не уменьшалась, и отведенные нам полтора года подходили к концу. Как только метастазы добрались до легких и костей, врачам осталось одно: отправить Лючиану домой, где ее в последние дни окружили бы любовью и заботой. Наркотики ненадолго унимали боль, но с ними она становилась вечно дремлющей пустой оболочкой, пародией на саму себя.
Дети уже попрощались с матерью, поняв, что ее место заняла больная самозванка. Им было нелегко видеть ее мучения, поэтому я старался держать их подальше от комнаты смерти – уговаривал чаще встречаться с друзьями и пускал в нашу спальню, только когда Лючиана спала.
Чтобы позаботиться о ней, я нанял целую бригаду медсестер, однако бо́льшую часть работы выполнял самостоятельно. Не верилось, что это она – та самая загадочная женщина, которую я полюбил, – но от правды не убежать. Изможденное тело иссохло и почти не сминало простыней. Угловатые кости торчали из-под тонкой, словно пергамент, кожи. Оливковый загар поблек, глаза запали.
Я чувствовал ее боль как свою собственную. Неважно, сколько морфина впрыскивали ей под кожу, – дозы уже не хватало.
После очередной особенно жуткой ночи в бесконечном омуте Лючиана, немного обретя ясность сознания, крепко сжала мне пальцы.
– Саймон, ты знаешь, что делать, – простонала она, приоткрывая веки, за которыми прятались выцветшие глаза в бурую крапинку.
Она напоминала о разговоре, которого у нас никогда не было – я понял ее без слов.
«Пожалуйста, не проси меня», – хотелось ей ответить. Но если любишь кого-то всем сердцем, то умрешь за него – или поможешь умереть, когда ожидание неизбежного финала станет вконец невыносимым.
– Ты уверена?
Можно было не спрашивать.
Лючиана медленно кивнула.
– Скажи детям, что я люблю их. И обещай, что прежде, чем последуешь вслед за мной, ты помиришься и с Богом, и с Кэтрин. Она должна знать, что именно ты сделал – и что тебе жаль.
Я замешкался, и она, чуя мои сомнения, снова сжала мне пальцы.
– Мне слишком больно жить. Но я боюсь уходить, если там, за гранью, мы с тобой не встретимся. Обещай мне.
Лючиана глядела на меня с таким чувством, что я не сумел напоследок ей соврать.
– Обещаю, – ответил я.
Приподняв уголок потемневших губ, она в последний раз закрыла глаза.
Еле переставляя свинцовые ноги, я подошел к ящику с лекарствами. Трясущимися руками, вспоминая инструкции медсестер, наполнил шприц.
Вернулся к кровати. С трудом набравшись мужества, приставил кончик иглы к невидимой венке на предплечье. Неохотно нажал на поршень, впрыскивая под кожу тройную дозу морфина, пока стеклянная колба не опустела.
Через минуту агония перетекла в сладкий сон.
Я забрался в кровать, уложил голову Лючиане на грудь и слушал, как затихает ее сердце. Мягкий, чуть слышный ритм убаюкал меня, погрузив в сон, где мое сердце останавливалось тоже.
А когда я проснулся, то опять остался в этом мире совершенно один.
Впервые за двадцать пять лет они по-настоящему поняли друг друга.
Жизнь рядом с Лючианой в ее худшие моменты помогла Саймону осознать, через что во время болезни довелось пройти Кэтрин. Видимо, Господь решил обрушить свой гнев не только на Саймона, но и на всех его близких.
Жаль, у нее не было родственной души. Дети, разумеется, поддерживали Кэтрин, однако она, как и Саймон, старалась оградить их от лишних мук и несла свой крест в гордом одиночестве.
Трепет, с каким Саймон описывал последние дни с Лючианой, заставил вновь вспомнить о его лучшей стороне. Кэтрин испытала страшную зависть – потому что знала, каким бывает его безраздельное внимание: в самые тяжелые моменты Кэтрин тоже тянула из Саймона все, что могла. Он единственный удерживал ее, когда хотелось выбежать на улицу и орать во весь голос, надрывая связки. Увы, когда Саймон снова ей понадобился, он утешал другую женщину…
Кэтрин знала, что завидовать покойнице не стоит. Это не Лючиана увела у нее мужа, это сама Кэтрин ошиблась с выбором партнера. И все же, как ни странно, Саймон вызывал уважение тем, что решился отправить на тот свет единственного человека, который был ему дорог. Может, в итоге он все-таки понял, какова любовь на вкус.
Саймон наконец нарушил затянувшееся молчание.
– Ты теперь здорова? – спросил он с искренним сочувствием.
– Да, – тихо ответила Кэтрин. – По-прежнему проверяюсь каждые полгода, но пока все хорошо. Тьфу-тьфу, чтобы не сглазить. Постучу по дереву. – Она стукнула костяшками по вмятинке на черепе.
– Хорошо, – Саймон кивнул. – Это славно. А Джеймс тебе помогал?
Кэтрин удивилась, с чего он вдруг заговорил о старшем сыне.
– Да, помогал. Постоянно писал мне, звонил, приезжал домой при каждой возможности…
Саймон, казалось, ее не слушал – причем не в первый уже раз. Кэтрин сама не понимала, что именно в нем не так; но по доспехам, в которые он облачился, пошли трещины.
Долгие паузы в разговоре и заметная отстраненность бывшего мужа ее пугали.
В комнате снова воцарилась тишина. Саймон замер, глядя в окно.
– Саймон? – окликнула его Кэтрин,
– Да? – встрепенулся он.
– Все хорошо? Ты как будто задумался.
– Можно мне воды?
Она кивнула, прошла на кухню, налила воды из кувшина с фильтром. Когда вернулась, Саймон разглядывал висевший на стене платиновый диск, который подарил Джеймс.
– Он очень похож на тебя, – сказала Кэтрин, протягивая ему стакан. – У него твои глаза и такие же тощие ноги. Иногда смотрю на него, и кажется, что это ты.
– Знаю, – ответил Саймон. – Мы с ним встречались.
Глава 17
САЙМОН