Джон Маррс – Когда ты исчез (страница 45)
– Когда-то я с ее помощью зарабатывала себе и матери на кусок хлеба, – пожаловалась Лючиана. – А теперь я уродина…
Я обнял ее за талию. Она хотела высвободиться, поэтому я обхватил крепче и, глядя ее отражению в глаза, аккуратно провел пальцем по рубцу – слева направо.
Лючиана трясущимися руками вцепилась мне в предплечье.
– Видеть его не могу, – пробормотала она.
– А для меня нет ничего краше, – ответил я. – Ты потеряла – я приобрел. Шрам у тебя очень красивый, потому что благодаря ему ты пробудешь со мной лишнее время.
КЭТРИН
Информация и позитивный настрой – вот самое лучшее оружие. По крайней мере, так писали в интернете.
Борьбу я начала с того, что отнесла ноутбук в спальню, положила на колени и, не вылезая из-под одеяла, стала собирать как можно больше фактов о противнике. Я искала в «Гугле» статистику по выжившим, просматривала доски объявлений и форумы, без конца задавала вопросы и лила слезы над историями тех, кто свою битву проиграл.
Какие бы хорошие новости мне ни попадались, запоминалось только самое страшное. Порой голову занимали весьма мрачные мысли: «На кой черт все это нужно? Может, проще смириться, и пусть природа берет свое?»
Однако мне хотелось распробовать жизнь на вкус, побывать там, где не удалось, и сделать то, что откладывалось. Я не была готова сдаться.
Вливая в себя чашку за чашкой травяной чай и глотая закуски с высоким содержанием антиоксидантов, я по крупицам собирала факты про новые методы лечения и альтернативную медицину.
В следующий раз я отправилась в больницу, когда шрам немного поджил, а обритые волосы отросли. Мне облепили лицо влажными гипсовыми повязками: в отделении лучевой терапии сделали слепок головы и мастерили плексигласовую маску, чтобы начать облучение.
Когда маска была готова, я села и положила ее на колени, разглядывая все впадины, трещины и шишки на моей голове. Затем маску прикрепили к столу, а мне пришлось лечь, просунуть под нее лицо и неподвижно лежать, пока специальный аппарат пулял в мою вмятину пучки радиации. И так – пять дней в неделю на протяжении почти двух месяцев.
От сеансов меня ужасно тошнило, я всегда держала наготове пластиковый тазик. Но в основном – просто безмерно уставала и, как следствие, потеряла интерес ко всему, что находилось за пределами больницы.
Я перестала утруждать себя чтением деловых газет или новостями по радио. Вместо этого листала глянцевые журналы да изредка за завтраком включала ток-шоу по телевизору.
Каждый день я глотала по семнадцать таблеток, определявших, когда мне есть, когда пить, в какое время спать и насколько далеко можно отойти от туалета. Я ненавидела лекарства за то, что они ставят мне рамки, и в то же время сознавала, что без них не выжить.
Что бы я ни прочитала в интернете, я не оказалась готова к главному – что борьба с раком начисто лишает женственности. Гормоны вкупе с отсутствием физических нагрузок превратили меня в раздутый шар. Макияж только подчеркивал уродство; накрашенная, я теперь походила на дешевую проститутку, поэтому помада с тушью отправились пылиться в ящик туалетного столика.
Я привыкла видеть себя в зеркале седой. Лодыжки распухли, как у слона, а кожа на левой щеке возле зоны облучения вечно горела и чесалась.
Дорогие увлажняющие кремы, купленные в Париже, легли на полку, и их место заняли дерматологические притирки и средства с алоэ. Вместо прекрасного гардероба от «Гуччи» и «Версаче» я попросила Селену заказать несколько спортивных костюмов. Сменила кутюр на велюр, так сказать…
САЙМОН
За то время, что нам осталось, мы стремились впитать как можно больше впечатлений.
Бывший коллега отца Лючианы – тип с крайне сомнительным прошлым – раздобыл мне поддельный британский паспорт, и мы с детьми отправились колесить по всей Европе, из города в город, отдыхая и любуясь достопримечательностями.
После сеансов химиотерапии, направленных на очаги в почках и желудке, Лючиане стало хуже, и мы укрылись в доме, где днями напролет смотрели старые фильмы с субтитрами с Джимми Стюартом и Одри Хепберн.
Лючиане бесконечно назначали новые анализы и процедуры, порой весьма мучительные; иногда приходилось делать очередную операцию, но болезнь всякий раз немного отступала.
Ужасно стыдясь своего глупого решения – бросить ее и тем самым утереть Господу нос, – я приложил все силы, чтобы ей помочь. Я стал для нее не просто личным шофером и сиделкой, я фактически присоединился к команде ее врачей. Больше не пропустил ни одного приема, хоть врачи и эксперты не слишком радовались моему присутствию, садился с нею рядом и засыпал их бесконечными вопросами, предлагая новые методы лечения и экспериментальные лекарства, о которых читал в интернете. Мне было без разницы: пусть считают меня идиотом. Я пытался продлить жизнь любимой женщине.
Лечение иногда давало жуткие побочные эффекты: Лючиана ходила под себя, руки у нее леденели, и я долго растирал их между ладонями, чтобы хоть немного согреть. Бывало такое, что она целыми днями не вставала с постели, корчась от невыносимой боли в животе. Я мало что мог сделать – только налить ей в стакан воды и держать за руку, пока ее выворачивает наизнанку. А еще – искренне сопереживать и чувствовать себя абсолютно никчемным.
Из Мексики часто прилетала мадам Лола. Иногда Лючиана была рада нам обоим, иногда хотела видеть только кого-то одного. А иногда спускалась к виноградникам, укрывалась пледом, который давным-давно связала ее сестра, и глядела на сборщиков винограда.
Все, что ее радовало, делало счастливым и меня.
КЭТРИН
– Неплохо, Кэтрин, очень даже неплохо, – приговаривал доктор Льюис, разглядывая на свету мой последний рентгеновский снимок.
Мне так не казалось, но я промолчала, не желая выглядеть старой истеричкой. Осмотры у доктора Льюиса были единственным лучиком света в безнадеге последних дней. Он частенько заходил ко мне поздороваться и подбодрить. Похлопывал меня по плечу, и у меня всякий раз по спине бегали мурашки.
После Тома в моей жизни не было мужчин. Я отдыхала в одиночку: одна гуляла по магазинам, одна ходила на вечеринки, на свадьбу Селены, на крестины Оливии, на выпускной Эмили и Робби… Изредка мужчины приглашали меня на свидание, по инициативе друзей или знакомых, но никому не удалось пробудить во мне интерес. Или я просто не давала им шанса?
Я всю себя посвятила работе и детям, совершенно не думая, что мне, возможно, чего-то не хватает. Теперь, на пороге смерти, я немного пришла в себя и осознала, чего именно. Я была одинока, мне надоело быть для всех «лучшей подружкой».
Доктор Льюис оказался первым, кто вскружил мне голову. Правда, немного распухшую и местами покореженную…
Поэтому я дала себе зарок: если пройду весь курс лечения и выздоровею, то больше не буду сидеть затворницей и впущу в свою жизнь любовь.
САЙМОН
Лючиана захотела сама организовать праздник на свой день рождения. Как я ни протестовал, она лично наняла целый отряд поваров и декораторов, чтобы закатить шикарную пирушку в честь своего сорокалетия.
– Мне скучно, Саймон. Надо чем-нибудь себя занять, – объяснила она с пылом, который, казалось, давно утих под натиском болезни. – Я хочу, чтобы мы хоть один день прожили настоящим, не думая о том, что будет завтра.
Я решил с нею не спорить. Мы распахнули двери, и в наш дом вошли гости: друзья, их дети, сотрудники с семьями, даже врачи с медсестрами.
Официанты разносили напитки, на лужайках медленно таяли ледяные скульптуры; в столовой расположилось казино, где один за другим рождались миллионеры, а остальные гости танцевали под оркестр из двадцати пяти человек, который на террасе исполнял песни «Крысиной стаи»[33].
В самый разгар праздника Лючиана вдруг пропала. Я долго искал ее и наконец нашел сидящей на каменной стене. Босые ноги она опустила в бассейн без бортика с видом на долину. Я положил ей на плечо руку, она прижалась к ней щекой, и мы оба уставились в недостижимую даль.
– Ничего не выходит, – прошептала она.
– Что ты! Там двести человек веселятся, как никогда в жизни.
– Нет. Я про болезнь… Иногда, ночью, когда не спится, я чувствую, как рак разъедает мои кости.
Я вздрогнул.
– Обманчивое впечатление, я о таком читал. Многие больные с онкологией думают, будто они чувствуют, как внутри растет опухоль…
Лючиана одарила меня нежным, но при этом твердым взглядом, умоляя не спорить.
– Ты ведь знаешь, что эта вечеринка не только ради дня рождения. Я тем самым хочу попрощаться…
– Не надо, хватит! – перебил я.
Горло перехватило.
– Саймон, я готова.
– А я – нет. Пожалуйста, не уходи без меня!
– Не могу. Тем более у нас двое детей, ты им нужен.
– А ты нужна мне.
– Когда-нибудь, если на то будет божья воля, мы снова друг друга найдем. А пока давай радоваться тому, что нам осталось, хорошо?
Лючиана поднялась и протянула мне ладонь. Мы сплели пальцы, я обхватил рукой ее костлявую талию, и мы стали танцевать – в последний раз.
Словно по команде, оркестр в этот миг заиграл начальные такты «Отдадимся музыке и танцу»[34].