Джон Леннон – Интервью, данное журналу «Плейбой» Джоном Ленноном и Йоко Оно (страница 10)
Л: Ну, про Yesterday все все знают. Меня так за нее хвалили! Это, конечно, песня Пола! Его детище. Хорошо сделана. Прекрасная песня — я никогда не жалел, что это не я ее написал.
В: With A Little Help From My Friends?
Л: Это Пол с небольшой помощью от меня. Я написал строчки: «Что ты видишь, когда включаешь свет? Не могу сказать, но это мое». Да, это мое.
В: I'm the Walrus?
Л: 1-ую строчку я написал во время одного ЛСД-трипа в выходные. 2-ую строчку я написал во время следующего ЛСД-трипа в следующий выходной. А дописал после встречи с Йоко. Часть ее направлена против Хари Кришны. В то время многие увлекались Хари Кришной, особенно Аллен Гинзберг все зудил про это. «Элементарный пингвин» — это намек на элементарное хождение по улицам с распеванием Хари Кришны и вообще на веру в одного какого-то идола. В те годы я писал туманно — а-ля Дилан.
В: Песня и в музыкальном плане очень сложна.
Л: В стерео-варианте она была фантастична, но не все в нее вошло, к сожалению. Микс получился хаотичный. На одном трэке был кусок передачи радио ВВС, кажется, Шекспир. Я совал туда что попало. Но все не смогло войти — слишком много было бы кайфа.
В: А откуда сам морж?
Л: Он — из стихотворения «Морж и плотник» из «Алисы». Для меня это были просто отличные стихи. Мне и в голову не приходило, что Льюис Кэролл говорил здесь про капитализм и социализм. Я никогда не пытался разобраться, какой смысл вложил в этот стих сам автор, как это сейчас делают, только с песнями Битлз. Потом, когда я перечитал эту книгу, я понял, что в этой истории все наоборот — морж — злодей, а плотник хороший человек. И я подумал: «Ах, черт! Я выбрал не того, кого надо! Мне надо было сказать: „Я — плотник“». Но это была бы уже другая песня, не так ли?.. (Поет) «Я — плотник».
В: Расскажи про She Came in Througn the Bathroom Windows?
Л: Ее написал Пол в Нью-Йорке. Мы ездили туда вместе организовывать «Эппл». Там он познакомился с Линдой. Может, это она влезла в ванную через окно. Наверно, она. Не знаю. Но кто-то влез в окно.
В: I Feel Fine?
Л: Это целиком я, в том числе, гитарный ход и фидбэк-первый! Попробуйте найти хоть одну запись до этого где был бы фидбэк. Ручаюсь, что не найдете, разве что, только на какой-нибудь старой блюзовой пластинке 20-х годов.
В: When I'm 64?
Л: Это целиком Пол, мне даже во сне не могла прийти мысль написать такую песню. Есть такие сферы, о которых я никогда не думаю, и это одна из них.
В: A Day In the Life?
Л: Все было так, как говорится в песне: однажды я читал газету и обратил внимание на 2 заметки. В одной сообщалось, что наследник Гинеса (пивоваренная фирма) угробил себя на своей машине. Он погиб в Лондоне. На другой странице была заметка о 4000 дыр в Блэкберне, Ланкшир. Дыры на улицах. И речь шла о том, чтобы эти дыры заделать. А вкладом Пола был этот чудесный маленький пассаж: I'd love to turn you on. Основная часть песни была у меня готова — и слова, и музыка, но он добавил эту маленькую фразу, которая плавала где-то у него в голове и он не знал, куда ее сунуть. Это была чертовски хорошая работа.
В: Может поговорим о песнях, которые кажутся тебе личностными, и посмотрим, какие воспоминания они вызывают?
Л: Ну, начинай «вспоминать».
В: Без какой-то особой причины возьмем I Wanna Be your Man.
Л: Эту мы с Полом сварганили для Стоунз. Брайан привез нас на встречу с ними в клуб, где они играли, в Ричмонде. Им позарез нужна была песня, и мы поехали, чтобы посмотреть какие песни они играют. У Пола был готовый кусок песни, мы сыграли вчерне, по сути дела, гитарный ход, поэтому мы с Полом отошли в сторону, присели в уголке и доделали песню до конца, пока они сидели и разговаривали. Потом мы снова подошли к ним. И тогда Мик с Китом сказали: «Вот это да! Они прямо тут взяли и написали песню!» Да, мы написали ее там при них. Мы подарили им эту песню. Это бросовая песня. Ринго спел ее для нас, а Стоунз сделали свою версию. Это показывает, как мы к ним тогда относились: мы не собирались отдавать им какую-нибудь великую песню, ясно? Это была первая пластинка Стоунз. После этого Мик с Китом сказали: «Если они могут так легко писать песни, то и нам надо попробовать». Они говорят, что это вдохновило их на то, чтобы начать сочинять песни вместе.
В: Strawberry fields Forever?
Л: «Земляничные поляны» — такое место в действительности существует. Сначала я жил на Пенни-лейн, потом переехал к тетушке. Она жила на окраине, занимая половину двухквартирного дома, с отдельным входом. При доме был небольшой сад. В том квартале жили врачи, адвокаты — люди вот такого рода. В общем, ничего общего с трущобами, которые живописуются во всех историях про Битлз. Если говорить о классах, то дом тетушки был на пол-класса выше домов, в которых жили Пол, Джордж и Ринго. Их дома субсидировались правительством. А наш дом принадлежал нам и там был даже сад. У них ничего такого не было. Недалеко от нашего дома находились «Земляничные поляны» — дом с небольшим садом около исправительного заведения для малолетних. Туда я ходил на праздники со своими приятелями Найджелом и Питом. Мы там шатались и продавали лимонадные бутылки за пени. На «Земляничных полянах» нам всегда было весело. Вот откуда я взял название. Но я использовал как обобщенный поэтический образ: земляничные поляны навсегда.
В: А текст, например (жить легко…)
Л: (поет) «С закрытыми глазами. Все, что мы видим, мы не так понимаем». Это и сейчас верно, правда? Разве не то же самое я говрю сейчас? Ощущение инстинктивного знания, наитие и попытка его выразить вот что это значит. В каком-то смысле я всегда ощущал присутствие интуитивного знания, я был «хип» еще в детстве. Я был не похож на других. Я всегда был другим. Во 2-ой строчке говорится («Я был робок, я сомневался, поэтому не сказал прямо того, что имел ввиду. А имел я в виду то, что никто меня не понимает, ни у кого нет интуитивного знания. Значит, я или безумец, или гений»). («Или высоко, или — низко»), это в следующей строчке намек на эту мысль. Я думал: верно, со мной что-то не в порядке, раз я вижу то, чего не видят другие. Наверно, я безумец или эгоманьяк, думал я, раз я вижу то, чего не видят другие. Когда я был ребенком, я, бывало, говорил: «Но это действительно происходит!», а все смотрели на меня как на сумасшедшего. Я всегда был так «психичен», «интуитивен», «поэтичен» — называйте как хотите — что все, все видел как в галлюцинации…
В детстве мне было страшно, потому что не было человека, кто понимал бы меня. Ни тетушка, ни друзья, никто не понимал моих поступков. Было очень, очень страшно. Единственный отдушиной можно было — читать про Оскара Уайльда или Дилана Томаса, или Винсента Ван-Гога — все эти тетушкины книги, где рассказывалось, как эти люди страдали из-за своих видений или предощущений. Общество терзало их за то, что они пытались выразить свои видения. Я не только чувствовал одиночество — я видел его.
В: Ты не нашел тех, кто мог бы понять твои видения?
Л: Все они уже умерли. Таких людей я встречал только в книгах у Льюиса Кэролла и в некоторых картинах. Сюрреализм потряс меня в мозгу и в моем воображении, это не безумие. Я понял, что отношусь к некоторому товариществу людей, которые видят мир сюрреалистически. Для меня сюрреализм — реальность. Так было даже в детстве. Когда мне было 12 или 13 лет, я смотрел на себя в зеркало и буквально впадал в транс. Тогда я не знал, как это называется. Много позже я узнал, что для таких состояний есть свои названия — особые. Со мной происходили галлюцинации, я видел, как мое лицо трансформируется, приобретает космические черты. Такие вещи делали меня бунтарем, и я вел себя вызывающе. Но, с другой стороны, я хотел, чтобы меня любили и принимали. Какая-то часть моего «Я» хотела, чтобы меня признавали все сферы общества, а не только те, где ценится безумец-музыкант, крикун. Но я не могу быть тем, кем не являюсь.
Вот из-за всего этого родители других ребят, в том числе, и отец Пола, внушали своим детям: «Держитесь от него подальше». Родители инстинктивно понимали, кто я такой, то есть смутьян, Нон-конформист, который может влиять на их детей. Что я и делал. Я делал все, чтобы нарушить покой и порядок в доме у моих приятелей. Частично, наверно, из зависти, потому что у меня не было так называемого дома. И все же он у меня был: у меня была тетка, дядя и хороший пригородный домик. Большое спасибо. Ты слышишь, тетушка? Недавно Пол сказал, что я потому сижу сейчас с Шоном, что в детстве у меня не было нормальной семьи. Это очень обидело тетушку. И это действительно чепуха. Моя семья состояла из 5-ти женщин, 5-ти сильных, умных женщин. Они сестры. Одна из низ — моя мать, она самая младшая. Она просто не смогла приспособиться к жизни. Ее муж удрал на корабле в море, шла война и она не могла справиться со мной, поэтому, когда мне исполнилось 4 с половиной года, она отдала меня своей старшей сестре. Это были замечательные женщины. Когда-нибудь я напишу про них что-нибудь вроде «Саги о форсайтах». Они дали мне первые уроки феминизма.
Во всяком случае, то, что я узнал от общения с ними, а также тот факт, что я рос без родителей — все это дало мне понять, что родители не боги. Именно это я и внушал своим приятелям. Родители Пола были от меня в ужасе, они боялись моего влияния просто потому, что я был свободен от родительских оков. Эта свобода была мне компенсацией за отсутствие родителей, это была пытка, но зато я очень рано стал понимать многие вещи. Впрочем, я не был сиротой: моя мать была жива, всю мою жизнь она была рядом, в 15 минутах ходьбы от меня. Я с ней иногда виделся. Просто мы не жили вместе.