Джон Леннон – Интервью, данное журналу «Плейбой» Джоном Ленноном и Йоко Оно (страница 12)
В: Happiness Is A Warm Gun?
Л: Нет, это не про героин. Мне на глаза попался журнал про оружие с дымящимся револьвером на обложке и со статьей, которую я так и не прочел. Она называлась «Счастье в теплом стволе». Это страшное название я взял прямо оттуда, как будто кто-то только что убил живое существо.
В: А что ты скажешь о сексуальных каламбурах: «Когда я чувствую свой палец на твоем курке»?
Л: В то время связь с Йоко только начиналась, и я был страшно ориентирован на секс. Когда мы не были в студии, мы были в кровати.
В: А что за иллюзия: «Превосходная мать, прыгай на ствол»!?
Л: Я называю Йоко матерью или мадам просто так. Остальное ничего не значит. Это просто ее образы.
В: Across the Universe?
Д: Битлз не удалось сделать хорошую запись этой песни. Я думаю подсознательно мы… Пол подсознательно стремился испортить мои великие песни. Мы всегда играли в какие-то экспериментальные игры, когда их записывали. Эта тоже была плохо записана. Она получилась, но могла бы быть еще лучше. И я это допустил. Мы, бывало, часами отрабатывали какую-нибудь мелочь в песнях Пола, но когда дело доходило до моих песен, особенно удачных, таких как Strauberry Fields, Across the Universe, сразу устанавливалась атмосфера какой-то небрежности и эксперементаторства.
В: Саботаж?
Л: Подсознательный саботаж. Меня это очень задевало… Конечно, Пол будет отрицать это, он будет мило улыбаться и говорить: «Все это плоды твоей фантазии, Джон». Как раз об этом я и говорил раньше: я видел, что происходит, а другие нет, и тогда я думал: «Может, я параноик?» Но это не паранойя. Ее не удалось сделать как следует. К счастью, текст сохраняет свою силу.
В: Getting Better?
Л: Это дневник. «Я жестоко обращался со своей женщиной, избивал ее и держал ее подальше от того, что она любила» — все это про меня. Я был жесток с моей женщиной, и в физическом смысле, с любой женщиной. Я бил их. Не мог выразить себя иначе, чем через насилие. Дрался с мужиками и бил баб. Вот почему сейчас я все время говорю о мире. Понимаете? За любовь и мир выступают всегда люди, у которых наибольшая склонность к насилию. Но я искренне верю в мир и любовь. Я буйный тип, научившийся быть небуйным и сожалеющий о своем буйстве. Наверно только в старости я смогу честно рассказать людям, какой свиньей я был в молодости.
В: Revolution?
Л: Эту песню мы записали в 2-х вариантах. В то время в отношениях между нами росла напряженность. Я сделал медленную версию и хотел выпустить ее как сингл. Это было заявление о позиции Битлз во Вьетнамской войне и в вопросе революции. В течении многих лет Эпштейн запрещал нам высказываться о Вьетнаме и вообще о войне. И не позволял журналистам задавать нам такие вопросы. Но во время одного турне я сказал: «Я буду отвечать на вопросы о войне. Мы не можем игнорировать это». Я очень хотел, чтобы Битлз высказались по этому вопросу. 1-й вариант Джорджу и Полу не понравился. Они сказали, что темп очень медленный. Может быть, так оно было, если мыслить в терминах хита и не-хита. Но Битлз могли себе позволить выпустить медленную, с разборчивыми словами версию в виде сингла, не думая о том, станет ли она золотым диском, или деревянным. Но они были раздражены моей связью с Йоко, а еще тем, что после нескольких лет спячки мой творческий потенциал снова вырос и я опять стал доминировать, как в ранние годы. Все это перевернуло тележку с яблоками. Я проснулся, и это им не понравилось.
В: Эта песня вдохновлена Йоко?
Л: Йоко вдохновляла все мое творчество. Она вдохновляла не песни, а меня самого. То, о чем я заявляю в Revolution — это мои мысли. Они и сейчас годятся. Я и сейчас о политике думаю то же самое. «Я хочу видеть план (революции)». Именно это я говорил Эдди Хофману и Джерри Рубину. Если это — насилие, исключайте меня из вашей игры. Не ждите, что я появлюсь на баррикадах — разве только с цветами.
В: Что ты думаешь о предательстве Хофмана? Ведь он примирился с истэблишментом.
Л: Он получил то, чего хотел: стал героем подполья для всех, кто все еще обожает любое проявление протеста. Сам я уже по-другому смотрю на эти вещи. Никсон, Хофман — это одно и тоже. Они все из той же эпохи. Конечно, я удивился, когда увидел Эдди на экране ТВ, но увидеть Никсона тоже было удивительно. Наверно, люди также удивляются, когда видят нас или меня. «Что они там делают? Что это — старая кинохроника?»
В: Новый альбом вы завершаете песней Hard Times are Over («Трудные времена закончились на какое-то время»). Почему?
Л: Идея все та же «Дайте миру шанс». Мы здесь не призываем к неразумным действиям, просто мы говорим: «Дайте миру шанс». В Imagine мы говорим: «Вы можете представить мир без стран и религии?» Все та же идея, повторяющаяся все снова и снова. Но это позитивная идея.
В: Как ты относишься к тому, что люди ожидают от твоей пластинки, нового откровения, потому что для них ты вроде пророка?
Когда ты вернулся в студию, чтобы работать над «Двойной фантазией», твои фаны стали говорить: «Леннон был вождем в 60-е и в 70-е. Он и в 80-е будет вождем».
Л: Это очень грустно. Во всяком случае, ничего нового мы не говорили. Во-первых, мы это уже говорили. Во-вторых, это уже говорили 100 миллионов других людей.
В: Но в ваших песнях есть какие-то идеи, послания.
Л: Мы говорим одно: «Вот что сейчас с нами происходит». Мы рассылаем почтовые карточки. Я не хочу, чтобы это превратилось в такое: «Я Просветленный, а вы — овцы, которым я буду указывать путь». Опасно делать подобные вещи.
В: Особенно тебе.
Л: Вообще нет ничего дурного в желании следовать чьему-то примеру. У нас не могут быть знаменитые люди и люди, которыми восхищаемся, но нам не нужны лидеры. «Не идите за лидерами, не следите за счетчиками на стоянках».
В: Ты цитируешь другого лидера, Боба Дилана. Тебя не раздражает, что он снова вернулся в лоно христианства?
Л: Я не хочу комментировать это. Я не знаю причин, побудивших его сделать этот шаг, но в любом случае это его личное дело. Значит, ему это надо. Но вся эта религиозная телега страдает от лозунга: «Вперед, христианские борцы!» Слишком много разговора о борцах, о походах и новообращенных, но в буддизме есть одна черта, которой я восхищаюсь: в нем нет прозелетизма (стремления обратить всех в свою веру).
В: Ты был поклонником Дилана?
Л: Нет. Я перестал слушать Дилана обоими ушами после High..64 и Mond…………., но даже и до этих альбомов я слушал его потому что Джордж заставлял меня сидеть и слушать.
В: Разве ты не искал, подобно Дилану, какого-то наставника, когда проходил курс «терапии первобытного крика» у Артура Янова?
О: Я думаю, Янов был Джону, как папаша. У Джона отцовский комплекс, он всегда искал отца.
Л: Был, дорогая. У меня был отцовский комплекс.
В: Как это понять?
О: У меня был отец, настоящий большой, сильный, вроде Билли Грейса, но когда я подросла, я увидела его слабые стороны. Я увидела лицемерие. Поэтому, теперь, когда я вижу что-нибудь такое, чем все восхищаются, нечто большое и удивительное — например, гуру или тот же первобытный крик — я к этому отношусь очень скептически.
Л: Она все время ссорилась с Яновым. Ему приходилось туго.
О: Я не ищу «большого папу». В мужчинах я ищу нечто другое. Я ценю в них нежность и слабость, так, чтобы мне захотелось им помочь.
Л: Я оказался очень счастливым калекой, которого она выбрала!
О: У меня есть материнский инстинкт, но я не стремилась обрести отца, потому что один у меня уже был, и я в нем разочаровалась. А Джон не имел возможности разочароваться в своем отце, потому что его не было рядом. Поэтому, он никогда не думал о нем, как о большом человеке.
В: Джон, ты согласен с этим?
Л: Многие из нас ищут отцов. Мой отец физически не был со мной. У большинства людей отцы и физически и ментально(Психически) далеки от них, то есть они всегда на службе или заняты другими делами. Поэтому все эти лидеры играют роль отцов-заменителей, будь то политические лидеры или же религиозные… Возьмем выборы президента. Мы выбираем своего папашу определенной собачьей своры папаш. Этот папаша похож на папаш рекламных роликов. У него красивые седые волосы, здоровые ослепительные зубы и пробор справа. Собачья свора папаш, называемая политической ареной, дает нам президента, мы выводим его на сцену, а потом начинаем орать на него, бранить, потому что Папа, оказывается, не может делать чудеса. Папа не может исцелить нас.
В: Итак, Янов был папашей. А кто еще?
О: До этого был Махариши.
Л: Махариши был образцом идеального отца. Элвис Пресли, наверное тоже. Я не знаю. Роберт Мичем. Ничего плохого в этом нет — до тех пор, пока вы не даете им право выдавать вам рецепты, как надо жить. Происходит это так: кто-то приходит с хорошим куском правды, но вместо того, чтобы смотреть на эту правду, глядят на того, кто ее принес. Вместо послания поклоняются посланцу. Так везде в христианстве, магометанстве, буддизме, конфуцианстве, марксизме, маоизме — везде обожествленная личность, а не то, что она говорит.
О: Все эти «измы» тоже папаши. Очень грусто, что общество устроено так, что люди не могут открыться друг другу и поэтому им нужен какой-то искусственный театр, где можно было бы выплакаться и т. п.
Л: Ты, например, ходила на «эст» (курсы групповой психологии) психотерапии.