Джон Кракауэр – В разреженном воздухе (страница 22)
После ухода Фебруари, Хэкленда и де Клерка в команде не осталось ни одного более или менее опытного альпиниста (не считая француза Ренара, который присоединился к экспедиции только для того, чтобы попасть в список на разрешение, и поднимался независимо от других, со своими собственными шерпами). По словам де Клерка, как минимум двое из оставшихся в экспедиции альпинистов даже не умели надевать «кошки».
В палатке-столовой Холла часто говорили об альпинисте-одиночке из Норвегии, тайваньцах и, конечно, о южна африканцах.
– НА ГОРЕ ТАКОЕ КОЛИЧЕСТВО НЕОПЫТНЫХ АЛЬПИНИСТОВ, – НАХМУРИВШИСЬ, СКАЗАЛ РОБ ОДНАЖДЫ ВЕЧЕРОМ В КОНЦЕ АПРЕЛЯ. – ВРЯД ЛИ МОЖНО БЫТЬ УВЕРЕННЫМ, ЧТО В ЭТОМ СЕЗОНЕ НА СКЛОНАХ НЕ СЛУЧИТСЯ НИЧЕГО ПЛОХОГО.
Глава 8. Первый лагерь
Я очень сомневаюсь, что кто-нибудь возьмется утверждать, что получает удовольствие от жизни на больших высотах. Я имею в виду удовольствие в прямом смысле этого слова. Можно получать некое мрачное удовлетворение от трудностей подъема, каким бы медленным он ни был, но основную часть времени приходится проводить в жалких условиях высотного лагеря, где вы лишены даже этой радости.
Курить совершенно невозможно, после еды тебя рвет, необходимость до минимума уменьшить вес, который ты тащишь, исключает наличие любой литературы, если не считать этикетки на консервах. Все вокруг в пятнах от масла из банок с сардинами, сгущенного молока и патоки. За исключением коротких мгновений, когда ты получаешь эстетическое наслаждение, тебе не на чем остановить взгляд, кроме как на разбросанных в беспорядке вещах в палатке и на грязном небритом лице соседа. К счастью, шум ветра обычно заглушает его хриплое дыхание.
Самым неприятным в этой ситуации является ощущение полной беспомощности и неспособности справиться с какой-либо непредвиденной и чрезвычайной ситуацией, которая в может возникнуть. Я пробовал утешать себя тем, что год назад бы был в восторге от одной мысли, что принимаю участие в этом путешествии, которое тогда казалось несбыточной мечтой, но высота оказывает пагубное воздействие как на мозг, так и на тело: рассудок мутнеет, ум теряет восприимчивость, и остается лишь одно желание – покончить с этим мерзким занятием и спуститься в места с более приемлемым климатом.
Перед рассветом во вторник, 16 апреля, после двухдневного отдыха в базовом лагере, мы вновь двинулись вверх по ледопаду на вторую акклиматизационную вылазку. Во взволнованных чувствах, маневрируя в грозно застывшем хаосе льда, я обратил внимание, что мое дыхание уже не было таким тяжелым, как во время нашего первого подъема по леднику. Значит, мой организм начал адаптироваться к высоте. Тем не менее страх, что меня раздавит падающий серак, никуда не делся.
Я надеялся, что гигантская, нависающая под углом башня на высоте 5790 метров, которую кто-то из команды Фишера в шутку назвал «мышеловкой», к этому времени уже свалилась, но она никуда не делась и только еще сильнее накренилась. Как и в первый раз, я надрывал свою сердечно-сосудистую систему, стараясь как можно быстрее выйти из-под угрожающей тени серака, и снова повалился на колени, когда добрался до его верхушки, хватая ртом воздух и дрожа от избытка адреналина в крови.
Если во время нашей первой акклиматизационной вылазки мы пробыли в первом лагере меньше часа и сразу вернулись в базовый лагерь, то на этот раз Роб запланировал две ночевки в первом лагере во вторник и среду, а потом еще три ночевки во втором. Лишь только после этого мы должны были спуститься вниз.
В 9 утра, когда я добрался до первого лагеря, Анг Дордже[45], выполнявший функции сирдара[46] шерпов-альпинистов нашей экспедиции, расчищал площадку под палатки на промерзшем и жестком снежном склоне.
Ему было двадцать девять лет, он был стройным, с точеными чертами лица, застенчивым, с быстро переменчивым настроением и обладал поразительной физической силой. В ожидании прибытия товарищей по команде я взял лопату и начал копать, чтобы ему помочь. Через пару минут я выдохся, сел передохнуть, и шерп, увидев это, рассмеялся.
– Тебе нехорошо, Джон? – подтрунивал он надо мной. – А это только первый лагерь, шесть тысяч метров. Воздух здесь все еще очень плотный.
Анг Дордже вырос в Пангбоче – небольшом поселении, представлявшем собой несколько каменных домов и террас с картофельными полями, прилепившихся на крутом склоне горы на высоте 3960 метров. Его отец был уважаемым шерпом-альпинистом, который с малых лет обучал сына основам своей профессии – чтобы мальчик мог заработать себе на хлеб. Когда Анг Дордже был подростком, его отец ослеп от катаракты, и Дордже пришлось бросить школу, чтобы зарабатывать деньги для своей семьи.
В 1984 году он работал помощником повара при группе западных треккеров, и на него обратила внимание семья канадцев – Марион Бойд и Грэм Нельсон. Впоследствии Бойд рассказывала:
– Я скучала по своим детям. По мере того, как я все лучше узнавала Анга Дордже, он начинал все больше напоминать мне моего старшего сына. У него была светлая голова, он был любознательным и чрезвычайно добросовестным. Я видела, как Анг Дордже таскал тяжелые грузы, и от этого на большой высоте у него каждый день шла носом кровь. Я обратила на него внимание.
Бойд и Нельсон переговорили с матерью мальчика и стали помогать юному шерпу деньгами, чтобы смог вернуться в школу.
– Я никогда не забуду его вступительного экзамена (в региональную начальную школу в Кхумджунге, построенную сэром Эдмундом Хиллари). Анг был очень маленького роста. Мы забились в тесную комнатку вместе с директором школы и четырьмя учителями. У Анга Дордже тряслись коленки, и он стоял посреди комнаты, пытаясь вспомнить то, что ему было необходимо знать для прохождения устного экзамена. Мы все обливались потом… Но его приняли с условием, что он будет сидеть с малышами в первом классе.
Анг Дордже оказался способным учеником и получил образование, равное восьми классам школы, после чего бросил учебу и снова начал работать с альпинистами и треккерами. Бойд и Нельсон, которые возвращались в регион Кхумбу несколько раз, наблюдали, как он взрослеет.
– Впервые в жизни он начал хорошо питаться, и поэтому вырос высоким и сильным, – вспоминала Бойд. – С большим волнением он рассказывал нам, как учился плавать в бассейне в Катманду. В возрасте двадцати пяти лет, или около того, он научился ездить на велосипеде, и ему очень нравились песни Мадонны. Когда Анг подарил нам свой первый подарок – красивый и с любовью выбранный тибетский ковер, мы поняли, что он действительно вырос. Он был человеком, который хотел не только брать, но и давать.
За Ангом Дордже закрепилась хорошая репутация. Западные спортсмены считали его сильным альпинистом, умеющим найти правильный выход в самых разных ситуациях, и его назначили сирдаром. В 1992 году Анг работал с Робом Холлом на Эвересте. До экспедиции Холла 1996 года шерп уже трижды побывал на вершине горы.
С УВАЖЕНИЕМ И НЕСКРЫВАЕМОЙ СИМПАТИЕЙ ХОЛЛ НАЗЫВАЛ ЕГО «МОЙ ГЛАВНЫЙ ПОМОЩНИК» И НЕСКОЛЬКО РАЗ ГОВОРИЛ, ЧТО СЧИТАЕТ УЧАСТИЕ АНГА ДОРДЖЕ ВАЖНЫМ УСЛОВИЕМ УСПЕШНОГО ПРОВЕДЕНИЯ НАШЕЙ ЭКСПЕДИЦИИ.
Солнце ярко светило, когда все мои товарищи добрались до первого лагеря, но к обеду с юга ветром пригнало перистые облака. К трем часам над ледником нависли густые тучи, и снег повалил на палатки. Непогода продолжалась всю ночь, а к утру, когда я выполз из палатки, в которой жил вместе с Дагом, то увидел, что глубина свежевыпавшего снега составляла более тридцати сантиметров. За ночь с крутых склонов с грохотом сошло несколько лавин, но наш лагерь был расположен на безопасном расстоянии от них.
На рассвете в четверг, 18 апреля, когда небо прояснилось, мы собрали наши пожитки и отправились во второй лагерь, расположенный в шести километрах и на 520 метров выше первого. Маршрут привел нас к началу чуть покатой Долины Молчания – высочайшего на Земле каньона с почти вертикальным стенами. Он представлял собой ущелье в форме седла, созданное в сердце массива Эвереста ледником Кхумбу С правой стороны Долины находилась громада Нупцзе (7861 метр), массив Юго-западной стены Эвереста – слева, а широкие промерзшие склоны Лхоцзе нависали прямо над головой.
Когда мы покидали первый лагерь, температура была очень низкой, и мои руки превратились в одеревеневшие клешни. Однако с первыми лучами солнца ледяные стены долины собрали и усилили тепло лучей – словно мы оказались в огромной печи, работающей на солнечной энергии. Мне стало жарко, я испугался повторения приступа сильнейшей головной боли, как тот, что случился у меня в базовом лагере, поэтому снял куртку, остался в майке с длинными рукавами и запихнул пригоршню снега под бейсболку. Следующие три часа я упорно и в ровном темпе поднимался вверх по леднику, останавливаясь только для того, чтобы напиться воды из бутылки и пополнить запасы снега в бейсболке, по мере того как он таял в моих спутанных волосах.
На высоте 6400 метров, совсем одурев от жары, я вышел к большому завернутому в голубой брезент предмету, лежавшему рядом с тропой. Мой мозг, страдающий от отсутствия кислорода, только через минуту сообразил, что этот предмет был человеческим телом. Некоторое время я в ужасе на него таращился. В ту ночь я спросил об этом Роба, и тот ответил, что не уверен, чье это тело, но, скорее всего, это был труп погибшего три года назад шерпа.