Джон Коннолли – Неупокоенные (страница 65)
Слева вдоль стены тянулись загородки, а между ними и стойкой вразброс стояли круглые столики со старомодными стульями. В трех загородках сидел офисный люд, занятый поглощением пристойного вида салатов и клубных сэндвичей. Между персоналом и посетителями бара пролегало что-то вроде незримой границы, где зона столиков составляла подобие нейтральной полосы; с таким же успехом здесь могли тянуться проволочные заграждения и надолбы с минными полями.
К закутку позади бара мелкой походкой пробирался Коллектор. Из находящейся там кухни показалась груженная здоровенным подносом официантка. На Коллектора она не взглянула, но загодя взяла курс налево и уплыла в направлении стойки, а затем по траверсу — к ближнему от входа закутку. Передвижений Коллектора никто будто и не замечал, хотя он открыто прошел по всей длине бара. Между прочим, если б меня спросили, я бы ответил, что решение людей игнорировать его не было сознательным. Какой-то своей частью присутствие Коллектора в помещении они все-таки осознавали, ведь он, коли на то пошло, заказал себе в закуток коктейль, и кто-то его туда поднес. А при подсчете выручки обнаружится, что и оплата от него должным образом поступила. После ухода Коллектора в закутке будет какое-то время висеть табачная вонь. У меня напрашивалось подозрение, что, если через минуту после его ухода спросить, а был ли Коллектор здесь вообще, никто в баре не сможет его толком припомнить. Часть мозга людей, реагирующая на его присутствие, любую память о нем будет воспринимать как какую-то смутную угрозу — точнее, не угрозу, а некое загрязнение души, — и постарается как можно быстрее и надежнее изжить любые его крупицы.
Он сидел в загородке, выжидая, когда я подойду ближе, и я не сразу переборол в себе безотчетный позыв отпрянуть, отвернуться, отступить от него в потоки солнца.
А когда я поравнялся с загородкой, Коллектор это слово повторил.
— Нечистый, — произнес он.
Он словно пробовал слово на вкус, как пробуют незнакомую пищу, в легкой неуверенности, придется она им по вкусу или нет. В конце концов желтушными пальцами он снял со своего рябого языка табачинку, как будто придавая таким образом слову форму. Форму он отверг. Позади Коллектора находилось зеркало, в котором различалась проплешина у него на затылке — приплюснутая; судя по всему, когда-то в далеком прошлом он получил по этому месту удар, под которым кости черепа если не сломались, то во всяком случае сплющились. Интересно, когда такое могло произойти: быть может, в детстве, когда череп был еще сравнительно мягок? Я попробовал представить себе это исчадие в образе ребенка, но у меня не получилось.
Коллектор жестом указал мне сесть напротив, после чего поднял левую руку и вкрадчиво пощупал воздух на манер рыбака, пробующего на леске наживку. На это клюнула официантка, медленно и неохотно, словно против воли приблизившись к загородке. Лицом она пыталась изобразить улыбку, но мимические мышцы ей не повиновались. На Коллектора она не глядела и в попытке смотреть только на меня даже повернулась к нему вполоборота, лишь бы не видеть его, даже боковым зрением.
— Что вам? — выдавила она. Ноздри у нее трепетали, а ручку она сжимала так, что побелели кончики пальцев. В ожидании ответа женщина неловко косила вправо и глазами, и даже головой. Улыбка, и без того едва живая, окончательно ушла в предсмертные судороги. Коллектор, склабясь, неотрывно смотрел ей в затылок. В попытке не хмурить брови официантка рассеянным движением запустила руку себе в волосы. У Коллектора приоткрылся рот, беззвучно артикулируя слово. Я прочел его у него, по губам:
Губы зашевелились и у официантки, послушно вторя немой диктовке: «Шлюха». Тут она встряхнулась, отмахиваясь от оскорбления, как от лезущего в ухо насекомого.
— Нет, — произнесла она, — это же…
— Кофе, — сказал я громче обычного. — Один кофе, больше ничего.
Это привело ее в чувство. Судя по всему, женщина собиралась что-то ответить, опротестовать услышанное или то, что ей послышалось. Однако слова она сглотнула с усилием, от которого у нее заслезились глаза.
— Кофе, — вслед за мной повторила бедняжка буквально сквозь слезы, торопливо черкая в блокнотике дрожащей рукой. — Да-да, сейчас принесу. Сейчас.
Я знал, что обратно она не придет. Видно было, как у стойки официантка пошепталась о чем-то с барменом и на пути к кухне стала развязывать передник. Где-то там, наверное, находится туалет для персонала, где она и укроется, чтобы проплакаться и прийти в себя, а выйти тогда, когда уже все уляжется. Возможно, она нервно прикурит, но запах табака напомнит ей о мерзостном типе в загородке, который и там, и как бы разом не там, присутствует и отсутствует — погань, что пытается держаться как можно неприметней.
Уже на подходе к кухонной двери женщина, прежде чем скрыться из виду, нашла в себе силы обернуться и неприкрыто посмотреть на человека в загородке. Глаза ее были яркими от страха, гнева и стыда.
— Что ты с ней сделал? — спросил я.
— Я? Сделал? — В голосе Коллектора сквозило неподдельное удивление. Голос у него звучал необычайно мягко. — Ничего я не сделал. Она то, чем она является. Нравственность у нее достойна порицания. Я ей просто об этом напомнил.
— А как ты это определил?
— Пути и способы.
— Она тебе ничего не сделала.
Коллектор чопорно поджал губы:
— Ты меня удручаешь. Возможно, и у тебя нравственность такая же предосудительная, как у нее. Сделала она мне что-то или нет, не имеет значения. Факт лишь в том, что она шлюха, и будет за это судима.
— Уж не тобой ли? Лично я не считаю тебя за судью.
— А я и не делаю вид, что таковым являюсь. В отличие от тебя, — подчеркнул он с легкой зловещестью. — Я не судия, но лишь карающая десница. Вердикт выношу не я, я лишь привожу его в исполнение.
— И собираешь со своих жертв сувениры.
Коллектор развел передо мной руки:
— Жертвы? Какие жертвы? Покажи мне их. Яви мне кости.
Бывало, мы с ним общались и раньше, но лишь сейчас я обратил внимание на его вычурные, слегка архаичные обороты речи. «Яви мне кости». Было в этом что-то не сказать чтобы иностранное, но все равно какое-то нездешнее. Невесть откуда, как и он сам.
Руки у него сомкнулись в кулаки. Торчал лишь правый указательный палец.
— Но ты… Я обонял тебя у себя в доме. Пометил места, где ты задерживался, — ты и те, кто был с тобой.
— Мы искали Меррика, — сказал я так, будто оправдывал этим свое вторжение. А может, и в самом деле.
— Но ты его не нашел. Насколько мне ведомо, это он нашел тебя. Тебе повезло остаться в живых после встречи с таким человеком.
— Это ты его на меня напустил, так же как на Дэниела Клэя с дочерью? Так же как на Рики Демаркьяна?
— Я? На Дэниела Клэя? — Коллектор приткнул палец к нижней губе, изображая задумчивость. Губы у него разомкнулись, и стали видны кривые, с чернинкой у корней зубы. — Ни Дэниел Клэй, ни его дочь меня, скорей всего, не интересуют. А насчет Демаркьяна… Что ж, утрата жизни-всегда прискорбна, но в некоторых случаях не столь горестна, как в остальных. Думаю, убытие его из этого мира оплакивать будут немногие. На его место хозяева подыщут двух новых, и скоро извращенцев там будет вновь как гнуса на болоте. Впрочем, мы говорили о твоем вторжении в мои пределы. Поначалу, признаться, я был несказанно огорчен. Ты вынудил меня убрать часть моей коллекции. Однако по зрелом размышлении я оказался даже благодарен. Я понял, что нам суждено встретиться вновь. Мы, можно сказать, вращаемся в одних и тех же кругах.
— Тебе с меня причитается еще с прошлой нашей встречи в одном из тех кругов.
— Ты не дал мне того, чего я хотел… нет, того, в чем
Странно. Я должен был немедленно с ним поквитаться. Должен был явить ему в граде ударов всю силу моего возмездия. Мне мучительно захотелось сокрушить ему нос и все зубы; грохнуть его об пол и каблуком размозжить череп. Хотелось упиться сценой его сожжения, и чтобы прах его был непременно развеян по ветру, на все четыре стороны. Чтобы кровь его была на мне повсюду — на руках, на лице. Хотелось упоительно слизывать ее с губ кончиком языка. Хотелось…
Я внутренне замер. Голос в голове был моим, но ему словно эхом вторил какой-то суфлер. Кто-то нашептывал мне — шелково, вкрадчиво.
— Ну, видишь? — спросил Коллектор, даром что губы его были сжаты. — Видишь, как легко это осуществимо? Неужто не хочешь попробовать? Наказать, покарать меня? Так сделай же это. Вот он я, совсем один.
Но это была ложь. Посетители бара в данную минуту сторонились присутствия не только Коллектора, но и тех, кого они, возможно, едва ли и чувствовали. В сумерках бара, самых затененных его уголках, мутилось движение. На самой грани восприятия пузырились и лопались лица; чужие немигающие глаза — призрачные, пронзительные; криво разинутые черные рты; дряблые, опадающие формы, выдающие полую сущность. В зеркало было видно, как кто-то из жующих бизнесменов, вскинув глаза, брезгливо отпихнул тарелку. Один из дневных пьяниц у стойки отмахивался, словно от мухи, от навязчивого присутствия, талдыча что-то, слышное лишь ему одному. Тряской рукой он потянулся к стоящей перед ним стопке, но не сумел ее ухватить, и она опрокинулась, расплескав свое янтарное содержимое по дереву.