Джон Коннолли – Неупокоенные (страница 64)
— В кабинете основательно пошарились. Сейчас пытаюсь определить, не пропало ли чего. Думал, вам будет любопытно: одна из картин Дэниэла Клэя варварски изувечена. Так все вроде более-менее на местах, и ни одна из других картин не тронута, но пейзаж Галаада весь как есть исполосован.
— У вас что, нет сигнализации?
— Она подсоединена к телефону, а линия обрезана.
— И никого не было в доме?
— Одна моя жена. — Джоэл помолчал. — Но она спала и ничего не слышала.
— Крепкий же у нее сон, мистер Хармон.
— Не ерничайте. Вы же ее видели. Не мне вам рассказывать, что она наглоталась снотворного по самые брови, так что и конец света могла продрыхать.
— У вас нет соображений, кто мог это сделать?
— Вы прямо как сучий юрист, ей-богу! — сорвался он. Я буквально слышал, как телефон накаляется от брызжущей слюны. — Есть у меня соображения, конечно, есть! Телефоны он мне обрезал, но одна из камер наблюдения его ухватила. Здесь уже были копы из Скарборо и опознали в нем Фрэнка Меррика. Тот самый тип, что терроризировал Ребекку Клэй, разве не так? А теперь я еще узнаю, что он, по всей видимости, прострелил башку какому-то там педофилу в трейлерном парке и в ту же ночь ворвался в дом, где спала моя жена. Но от меня-то ему какого черта нужно?
— Вы были другом Дэниела Клэя. Он хочет его найти. Он думал, может, вы знаете, где он находится.
— Если б я знал, где он, я бы давно кому надо сказал. Вопрос в том, как он дотумкался искать именно у меня?
— Скажем, насчет вас и Клэя сравнительно легко разузнал я. Что мешало сделать это же Меррику?
— Да? А как так произошло, что в тот вечер, когда вы ко мне приперлись, у моей территории заметили машину Меррика? Знаете, что я думаю, козел вы драный? Думаю я, что он ехал за вами. Это вы привели его к моим дверям! Вы подвели мою семью под опасность, и все из-за человека, которого давно нет в живых! Уе…ще вы сраное!
Я положил трубку. Возможно, Хармон и прав, просто я не хотел этого слышать. Я уже и без того загружен до предела — так, что до его картины или разгневанности на меня мне уже нет дела. По крайней мере, понесенный им ущерб подтверждал подозрение, что Галаад для Меррика — главный пункт назначения. Ощущение такое, будто я неделю проблуждал по трясине. Честно сказать, я уже жалел, что вообще связался с Ребеккой Клэй. Что я выискиваю, толком уже и не понять. Ребекка наняла меня, чтобы избавиться от Меррика, а он безудержно рыщет голодным волком. Убит Рики Демаркьян, а использование моего пистолета невольно приобщило к этому убийству и меня. В полиции поговаривают, этот субъект был связан с детской порнографией, а то и напрямую задействован в поставке клиентам детей и женщин. Кто-то поднес Демаркьяна на блюдечке Меррику, готовому шлепнуть его просто из злости, найдя в этом удобную отдушину для собственного гнева на того, кто виновен в случившемся с его дочерью, — или же он, прежде чем пристрелить, что-то из Демаркьяна все-таки выжал. Если это так, то Демаркьян тоже элемент пазла, увязанный с Клэем, Галаадом и насильниками с птичьими личинами; однако человек с татуировкой орла — единственно верный способ изобличить виновных в насилии над Энди Келлогом и, вполне вероятно, над Люси Меррик, — так и остается неопознанным. С кем-либо еще из жертв я встретиться не могу, поскольку они защищены скрепами конфиденциальности да и тем, что их попросту не доискаться. А к правде об исчезновении Дэниела Клэя и мере его причастности к насилию над пациентами я не стал ближе ни на йоту — кстати, если вдуматься, вникать в них меня никто и не просит. Никогда еще мной не владело такое безвыходное страдание, острота которого лишь усугублялась неопределенностью.
И я решил сунуть голову в пасть льва: позвонил и сообщил женщине на том конце, что еду к ее боссу. В ответ она ничего не сказала, да это и неважно. Коллектор скоро все выяснит и так.
Контора «Элдрич и партнеры» к моему прибытию была так же завалена старыми бумагами и так же небогата на партнеров. Вдобавок здесь недоставало и Элдричей.
— Его тут нет, — сказала секретарь. Черная башня прически возвышалась столь же величаво, только блузка на этот раз была темно-синяя с белым жабо, а с шеи на цепи свисало увесистое серебряное распятие: прямо-таки святитель, специализирующийся на дешевых венчаниях лесбиянок. — Если б вы так быстро не повесились, я бы вам сказала не тратиться почем зря на разъезды.
— А когда он, по-вашему, вернется?
— Вернется, когда вернется. Я ему секретарь, а не сторож.
В старую электрическую машинку она заправила лист бумаги и взялась отстукивать письмо. При этом уголок ее рта не покидала сигарета. Искусство курить без помощи рук эта женщина довела до совершенства: сигарета тлела, пока столбик пепла не дорастал до размера, когда вмешательство становилось необходимым, иначе он, упав, неминуемо вызвал бы столп бумажного пламени и отправил курильщицу к своему создателю, если только тот готов был ее акцептовать и оприходовать.
— Может, вы бы ему позвонили и сообщили, что я здесь? — спросил я после пары минут недружелюбного молчания.
— Сотового у него нет. Он их недолюбливает. Говорит, что от них рак. — Она покосилась на меня. — А вы сотовыми пользуетесь?
— Я да.
— Вот хорошо.
Женщина возобновила печатание.
— Блажен, кто трудится в безопасном месте, — сказал я, скучливо оглядев стены и потолок в никотиновой патине. — В принципе я могу его подождать.
— Здесь нельзя. Мы на обед закрываемся.
— А не рановато для обеда-то?
— День занятой. Я с ног валюсь.
Дама закончила печатать и аккуратно вынула письмо из машинки, пополнив им на конторке груду таких же листов, которым, похоже, вряд ли когда светило быть разосланными. Снизу стопа уже успела подернуться желтизной.
— Вы хоть иногда разгребаете эти завалы? — полюбопытствовал я, указывая на залежи бумаг и пыльных папок.
— Иногда люди умирают, — ответила она. — Тогда мы их папки переносим в хранилище.
— Умирают? Наверное, их можно было хоронить и здесь, прямо под бумагами.
Секретарь грузно встала и сняла с вешалки грязно-оливковое пальто.
— Давайте-ка на выход, — сказала она. — А то ваш юмор меня притомил.
— Я вернусь после обеда.
— Попытайте счастья.
— Когда он у вас примерно закончится?
— Сложно сказать. Может, и нескоро.
— Тогда я буду ждать вас по возвращении.
— Ага. Сердце мое, не стучи.
Женщина открыла офисную дверь и подождала, пока я выйду, после чего заперла ее на медный ключ, который сунула себе в кошелек. Затем вслед за мной она спустилась по лестнице и, заперев на два оборота входную дверь, степенно погрузилась в проржавленный коричневый «Кадиллак», припаркованный перед «Таллиз». Моя машина стояла за квартал отсюда. Вариантов особых не было. Оставалось только что-нибудь перекусить и караулить здесь в надежде, что Элдрич все-таки материализуется, пока мне это занятие не обрыднет и я не уеду домой. Впрочем, даже если Элдрич и объявится, я здесь, в сущности, не из-за него, а из-за того, кто оплачивает ему счета. Заставить Элдрича рассказать о нем я не могу. Вообще-то могу, но представить сложно, как бы это я, схватив, выдавливал из старика-юриста то, что мне от него нужно. В худшем случае старикан рассыплется в труху, запачкав мне своей замшелостью руки и одежду.
Тут от шального дуновения ветра в ноздри мне пахнуло едкой смесью прогорклого табака, прокисшего пива и всякой прочей отравы, от которой все клетки моего организма, казалось, негодующе сощурились. Я обернулся. Наискосок от «Таллиз» уже открылась для посетителей дурного пошиба пивнуха — если об этом, правда, можно было догадаться по подслеповатым зарешеченным окнам и испинанной двери, которую к тому же снизу, судя по сажным следам, кто-то пытался поджечь. На уровне глаз виднелась табличка
Снаружи стоял человек с копной прилизанных темных волос, сальные концы которых над воротником неопрятно курчавились. Белая некогда рубашка изжелтела; расстегнутый воротник изнутри покрывали темные пятна, которые уже ничем не отстирать. Старое черное пальто на концах истрепалось и висело рямками, которые на ветру вяло шевелились лапками полудохлых насекомых. Длинные не по росту штаны касались концами мостовой, напрочь скрывая башмаки на толстенных подошвах, которые этот человек носил. Пальцы в заскорузлых пятнах желтизны по-птичьи сжимали сигаретный окурок. Под длинными нестрижеными ногтями жирными полосками въелась грязь.
Вот Коллектор напоследок взахлеб затянулся, а окурок аккуратно скинул в решетку водостока. Дым он задержал в себе, словно впитывая каждую частицу никотина, и лишь затем по частям выпустил его ноздрями и уголками рта, так что возникало ощущение, будто он горит изнутри. На меня он молча покосился сквозь дым и, открыв дверь в пивнуху, исчез внутри, предварительно еще раз кольнув меня взглядом.
Глава 27
После секундной паузы я тронулся следом.
Интерьер бара смотрелся во многом не так, как мог бы подумать, скользнув взглядом по фасаду, бездельный прохожий. Фасад, можно сказать, наводил на мысль, что внутри здесь киснет одна непросыхающая молодь да проводят время угрюмо-разгульные поджигатели, так что картина, по идее, не должна была столь уж разительно превосходить ожидаемое. Сумрак разбавлялся лишь помаргивающими на стенах фонарями, а выходящие наружу окна были наглухо завешены муаровыми портьерами. Справа за длинной стойкой прохаживался бармен в ослепительно белой сорочке, а спереди на кожаных стульчиках сиротливо ютилось трое или четверо обычных дневных завсегдатаев-алкашей, возмущенно мигая всякий раз, когда в приоткрывшуюся дверь пролегал пыльный сноп нежеланного солнца. При этом бар был до странности прихотливо обставлен, а за стойкой, отражая ряды бутылок, тускло поблескивали зеркала с ярлыками реликтовых сортов пива и виски, что давно уже исчезли с лица земли. Выщербленный десятилетиями беспрестанного шарканья дощатый пол тут и там изъязвляли черные следы окурков, брошенных канувшими в небытие курильщиками, однако был он при этом чист и даже, похоже, недавно залакирован. Ножки табуретов, вешалки и ножные опоры стойки горели медью, а столики со свежими подставками под стаканы были безупречно протерты. Внешняя угрюмость бара как будто специально отпугивала случайный люд, сохраняя при этом внутреннюю утонченность, свидетельство о некогда благородном прошлом.