Джон Китс – Стихотворения (страница 106)

Но не в полночной славе с вышины Следить, раскрывши вечные ресницы, Один среди священной тишины, 5 Как воды совершают омовенье Краев земли людей, как чист простор, Как юный снег под белым облаченьем Скрывает лик равнин, болот и гор, — Нет; но как ты, бессменно, терпеливо 10 Очей в волненье сладком не сомкнуть И сон любимой охранять, как диво, Припав лицом на зреющую грудь, Все слушая приливы и отливы... Так вечно жить — или навек уснуть.

«ОДНО ВОСПОМИНАНЬЕ О РУКЕ...»[203]

Одно воспоминанье о руке, Так устремленной к пылкому пожатью, Когда она застынет навсегда В молчанье мертвом ледяной могилы, 5 Раскаяньем твоим наполнит сны, Но не воскреснет трепет быстрой крови В погибшей жизни... Вот она — смотри: Протянута к тебе.

ПОЭТ[204]

С рассветом, ночью, в полдень на простор Поэт вступает в мир предвестьем чуда, И взмах жезла сзывает из-под спуда Забытых духов рощ, холмов, озер.[205] 5 Поэт провидит, тьме наперекор, Сорвав с явлений оболочек груду, Ростки добра и красоты повсюду — Где немощен и слеп ученый взор. Порою на неведомый призыв, 10 Не поддаваясь злым земным обманам, Поэт к исконным запредельным странам Могучий устремляет своей порыв. И окружает смертного поэта Сияние таинственного света.

ПИСЬМА

1. ДЖОНУ ГАМИЛЬТОНУ РЕЙНОЛДСУ[206]

...Вордсворт нередко преподносит нам, хотя и с большим изяществом, сентенции в стиле школьных упражнений по грамматике — вот пример:

Озеро блещет, Птичка трепещет, etc.[207]

Впрочем, мне кажется, что именно таким образом можно лучше всего описать столь примечательное место, как Оксфорд:

Вот готический стиль: К небу тянется шпиль, На колоннах — снятые отцы. Рядом арка и дом, 5 Арка тронута мхом, Дом приветствует — «Вильсон. Квасцы». Студиозусов рой: Не увидишь порой Ни единого за день профана; 10 Громоздится собор, Заливается хор, Ну и Ректору тоже — осанна! Очень много травы, Очень много листвы 15 И оленей — не только для лирики; И уж если рагу — «Отче наш» на бегу, И к тарелкам бросаются клирики.

2. БЕНДЖАМИНУ БЕЙЛИ[208]

Хэмпстед.[209] Октябрь, среда.

Дорогой Бейли,

После довольно сносного путешествия — с пересадками из одного экипажа в другой — я добрался до Хэмпстеда и застал братьев дома. Наутро, почувствовав себя вполне прилично, отправился на Лэм-Кондуит-стрит[210] передать твой пакет. Джейн и Марианне гораздо лучше, особенно Марианне: нездоровая припухлость спала у нее с лица; мне показалось, что выглядит она хорошо, хотя и сильно осунулась. Джона я не застал. Крайне огорчен известием о том, что бедняга Раис, во время своей поездки совершенно здоровый, теперь не на шутку болен. Надеюсь, он тебе написал. Из дома Э 19 я направился к Хенту и к Хейдону, которые теперь живут по соседству. Шелли был там. В этом уголке вселенной я решительно ничего не могу разобрать: похоже на то, что все в ссоре со всеми. Вот Хент, обуреваемый энтузиазмом; вот картина Хейдона in statu quo.[211] Вот Хент расхаживает по мастерской, обрушивая направо и налево немилосердную критику. Вот Хорас Смит,[212] в изнеможении от Хента. «Наша жизнь соткана из различной пряжи».[213] Поскольку Хейдон окончательно перебрался с Мальборо-стрит, пусть Крипс[214] адресует свое письмо на Лиссон-Гров, Норт-Паддингтон. Вчера утром, когда я был у Брауна, зашел Рейнолдс — в веселом расположении духа — и мы приятно провели время, однако ночью ему пришлось возвращаться домой пешком в этакую даль по лютому холоду. Дети миссис Бентли[215] учиняют чудовищный гвалт — и я сожалею, что нельзя перенестись в твою комнату и там писать это письмо. Я испытываю настоящее отвращение к литераторам и не желаю больше ни с кем знаться, кроме Вордсворта — даже с Байроном. Вот пример их дружеских отношений: Хейдон и Хент знают друг друга много лет, а теперь живут pour ainsi dire[216] точно завистливые соседи. Хейдон говорит мне: — Китс, ни под каким видом не показывайте свои стихи Хенту, иначе он повычеркивает половину. Мне сдается, что Хент не прочь, чтобы так и думали. Он встретил в театре Рейнолдса, и Джон сказал ему, что у меня готовы почти четыре тысячи строк. — Ох! — говорит Хент, — не будь меня, их было бы семь тысяч. Если он говорит подобные вещи Рейнолдсу, то что же тогда он говорит другим? Не так давно Хейдон получил от некоей дамы письмо с предостережением для меня по тому же поводу. С какой стати я должен думать обо всех этих дрязгах? Суть дела станет тебе ясна из следующего отрывка из письма, которое я написал Джорджу весной: «По твоим словам, я — поэт. Могу ответить только, что поэтическая слава представляется мне головокружительной, даже недостижимой для меня высотой. Во всяком случае, я должен об этом помалкивать, пока не окончу «Эндимиона». Он будет испытанием, пробой сил моего воображения и прежде всего способности к вымыслу (штуки действительно редкой). Мне предстоит извлечь 4000 строк из одного незамысловатого эпизода и наполнить их до краев Поэзией. Когда я размышляю о том, как велика эта задача, исполнение которой приблизит меня к Храму Славы шагов на десять, я твержу сам себе: сохрани бог остаться без этой задачи! Хент говорил, да и другие тоже скажут: к чему корпеть над большой поэмой? На это я должен ответить: разве поклонники поэзии не более по душе некий уголок, где они могут бродить и выбирать местечки себе по вкусу и где образов так много, что иные забываются и кажутся новыми при повторном чтении, и где летом можно пространствовать целую неделю? Разве это не больше им по душе, нежели то, что они успевают пробежать глазами, пока миссис Уильямс еще не спустилась вниз — утром, за час-другой, не долее того? К тому же большая поэма — пробный камень для вымысла, а вымысел я считаю путеводной звездой поэзии, фантазию — парусами, а воображение — кормилом. Разве наши великие поэты всегда писали коротко? Я имею в виду повести в стихах: но, увы, вымысел кажется давно забытой мерой поэтического совершенства. Впрочем, довольно об этом. Я не возложу на себя лавров до тех пор, пока не окончу «Эндимиона» — и надеюсь, что Аполлон не гневается на меня за насмешку над ним в доме Хента».[217]