Джон Киган – Великая война. 1914–1918 (страница 22)

Отсутствие сопротивления агрессоров не смягчило. Немцы расстреливали мирных граждан и жгли их дома, целые деревни. Они яростно отрицали эти бесчинства — впоследствии убедительно доказанные, — когда вести о них стали появляться в газетах нейтральных стран. Расстреливали и священнослужителей — возможно, немецкие офицеры знали, что в 1793 году в католической Бретани именно священники возглавили сопротивление французской революционной армии. То, что впоследствии было названо изнасилованием Бельгии, не служило никакой военной цели и нанесло Германии непоправимый ущерб, особенно в Соединённых Штатах, где репутация кайзера и его правительства с самого начала была запятнана сообщениями о массовых казнях и других бесчинствах. Немцы сразу показали себя варварами, попиравшими все нормы международного права, морали и исторически сложившиеся обычаи войны. 4 августа, в первый день наступления группы Эммиха на крепости на реке Мёз, его солдаты расстреляли в Варсаже шестерых заложников и сожгли дотла деревню Батис. «Наше наступление на Бельгию действительно сопровождается жестокими мерами, — писал 5 августа Мольтке, — но мы боремся за своё существование, и все, кто стоит у нас на пути, должны пенять на себя»[129]. Дальше всё стало ещё хуже. За первые три недели немцы устроили массовые экзекуции в нескольких маленьких бельгийских городках — Анденне, Тамине и Динане. В Анденне были убиты 211 человек, в Тамине — 384, в Динане — 612. Жертвами стали не только мужчины, но и женщины, а также дети… В Тамине заложников собрали на площади и расстреляли, а раненых добили штыками. И если во время Второй мировой войны эти варварские акции проводили специальные зондеркоманды, то в 1914 году в Бельгии мирных жителей расстреливали обычные солдаты. В Анденне это, например, сделали резервисты одного из самых прославленных подразделений прусской армии — гвардейского пехотного полка[130].

Самые жестокие бесчинства начались 25 августа в Лёвене. Этот маленький университетский городок, «бельгийский Оксфорд», был настоящей сокровищницей архитектуры фламандской готики и Ренессанса, живописи, старинных рукописей и книг. Оккупанты, которых было 10.000 человек, вероятно, приняли ночное передвижение собственных подразделений за наступление противника. Немцы начали стрелять в предполагаемых врагов, а затем стали поджигать дома, где якобы засели франтиреры. В результате трёхдневных поджогов и грабежей 209 гражданских лиц были убиты и 42.000 насильно вывезены из города, разрушены 1100 зданий и сгорела дотла университетская библиотека — 230.000 книг[131]. Весь мир был глубоко возмущён войной Германии против культуры, но не сама Германия. Учёные и интеллектуалы империи встали в первые ряды тех, кто апеллировал к патриотизму, обвиняя в развязывании войны русских варваров, британских обывателей и французских декадентов, поставивших своей целью уничтожение великой немецкой цивилизации. Ещё до событий в Лёвене, 11 августа, профессор фон Гарнак, директор Прусской королевской библиотеки в Берлине, заявил: «…монгольская цивилизация московитов не смогла перенести свет XVIII века, не говоря уж о XIX, и теперь, в XX столетии, она вышла из-под контроля и угрожает нам»[132]. Немцы были одержимы идеей «света». Их пропуском в европейскую культуру были такие фигуры эпохи Просвещения XVIII века, как Лессинг, Кант и Гёте, просивший на смертном одре «больше света». Да, Просвещение стало основой огромного вклада Германии в философию, историю и классические науки в XIX столетии. Образованные тевтонцы оскорбились, что немцев считают сжигателями книг. Самым обидным для них было возмущение, доносившееся из мировых центров науки и культуры: американские и европейские университеты осудили зверства немцев и в 25 странах сформировали комитеты по сбору денег и книг для восстановления библиотеки в Лёвене[133]. Немецкие учёные и писатели в ответ опубликовали обращение к миру культуры, подписанное выдающимися деятелями науки, в частности Максом Планком и Вильгельмом Рентгеном, в котором поддерживалась гипотеза о франтирерах, заявлялось о праве на ответные действия и утверждалось, что, если бы не доблестные немецкие солдаты, культура Германии давно была бы уничтожена[134].

Это обращение не возымело действия. Нанесённый ущерб был непоправимым. Горькая ирония заключается в том, что виноваты в бесчинствах оказались солдаты 17-й и 18-й резервных дивизий, которые участвовали во вторжении уже на позднем этапе, поскольку три недели оставались на месте формирования, в Шлезвиг-Гольштейне, чтобы защитить побережье Северного моря от возможной высадки британских экспедиционных сил[135]. Не участвовавшие в боевых действиях соединения попали под воздействие газетной пропаганды о франтирерах, а также сообщений о совершенно не ожидаемой немцами стойкости бельгийской армии при защите крепостей на реке Мёз. Сейчас трудно сказать, что больше разъярило немцев. Возможно, второе: миф о франтирерах на чердаках и в кустах был всего лишь тревожным слухом, тогда как факт реального сопротивления бельгийской армии не только разрушил ложное представление о пассивности Бельгии, но и угрожал развитию немецкого наступления на запад в его ключевом пункте.

Оперативная группа Эммиха, состоявшая из 11, 14, 24, 28, 38 и 43-й бригад, специально выделенных из родных дивизий, а также из 2, 4 и 9-й кавалерийских дивизий и пяти элитных егерских батальонов (лёгкая пехота) — все они были подразделениями регулярной армии, усиленными для проведения операции, — пересекла бельгийскую границу 4 августа. Войска двинулись прямо на Льеж, расположенный в 20 километрах от границы, вдоль линии, по которой сейчас проходит международная автострада Ахен-Брюссель. Оперативной группе были приданы две батареи 210-миллиметровых гаубиц — самого большого калибра до прибытия монстров из Австрии и с заводов Круппа. В Льеж послали парламентёра. Утром 5 августа капитан Бринкман, бывший военный атташе Германии в Брюсселе, потребовал от Лемана сдать город[136]. Конечно, он получил отказ, и вскоре после этого немцы начали обстрел укреплений на восточном берегу Мёза. Атаку силами пехоты и кавалерии, пытавшихся прорваться между фортами, бельгийцы отбили. 34-я бригада попыталась навести через реку понтонные переправы. Гарнизоны фортов непрерывно вели по ним огонь, а интервальные войска 3-й дивизии занимали поспешно вырытые окопы и успешно отражали атаки немецкого авангарда. Потери немцев постоянно росли. Особенно тяжёлыми они были в ночь с 5 на 6 августа у форта Баршон. Вот что писал впоследствии один из его защитников: «Немцы шли на нас плечом к плечу, цепь за цепью. Мы стреляли в них, и они падали поверх сражённых ранее, образуя жуткую баррикаду из убитых и раненых»[137]. Этот жестокий ночной бой был мрачным предвестником того, что произойдёт в городах, которые ещё не затронула война, — в Вими, Вердене и Тьепвале.

Тем не менее при умелом манёвре здесь немцы смогли добиться успеха — на восточном берегу с его непрерывными траншеями и заграждениями из колючей проволоки такой возможности не было. Рано утром 6 августа на передовой появился генерал Эрих Людендорф, представитель командования 2-й армии в оперативном соединении Эммиха. Выяснив, что командир 14-й бригады убит, он тут же принял командование, приказал открыть артиллерийский огонь и повёл своих новых подчинённых в наступление. Они захватили деревню Ке-де-Буа на высоком холме, откуда открывался вид на Мёз и на сам Льеж. И на два целых моста в черте города…

Ни бельгийцы, ни высшее немецкое командование, с которым Людендорф потерял связь, не знали, что отряд из 6000 немецких солдат прорвал линию обороны Лемана. Генерал решил ещё раз предложить бельгийцам сложить орудие и отправил к Леману парламентёров с белым флагом. Тот вернулся и передал, что капитуляции не будет. Тогда в городские кварталы был послан отряд для разведки боем, но успеха достигнуть не удалось и назад никто не вернулся[138]. Тем не менее смелая вылазка Людендорфа вынудила Лемана покинуть город и укрыться в форте Лонсен в западной части внешнего кольца укреплений. А ещё он приказал 3-й пехотной дивизии, укреплённой 15-й бригадой, отойти за Мёз. Ей надлежало двигаться на соединение с основными силами армии на реке Гете в окрестностях Брюсселя.

Принимая это решение, Леман полагал, что на Льеж наступают пять корпусов противника, но тут он ошибался. Немецкие войска всего лишь представляли пять разных корпусов, к которым они были приписаны. Однако в долговременной перспективе это оказалось правильным, поскольку позволило сохранить шестую часть бельгийской армии для защиты Антверпена, который король Альберт не только избрал местом своей ставки, но и планировал превратить в оплот дальнейшего сопротивления агрессорам.

Наступило неустойчивое равновесие. Людендорф прорвал кольцо укреплений, но, чтобы принудить противника к капитуляций, у него не хватало сил. Большая часть группы Эммиха находилась снаружи кольца. Леман был полон решимости продолжать сопротивление — форты могли выдержать длительную осаду. Король Альберт обратился за помощью к Британии и Франции. Британцы, которые первоначально планировали высадить в Бельгии экспедиционный корпус из шести дивизий, решили две из них оставить дома. Французское командование пообещало прислать кавалерийский корпус генерала Сорде, определив ему разведывательные цели. Жозеф Жоффр, назначенный на пост главнокомандующего французской армией, не собирался помогать Бельгии большими силами. Это помешало бы его планам наступления в направлении Рейна. Жоффр предложил королю Альберту отвести свою армию от Брюсселя и Антверпена и соединиться с его левым флангом. На оперативной карте видно, что французская армия двигалась к Лотарингии, основные силы немецкой армии не пересекли пока ни бельгийскую, ни французскую границу, британцы всё ещё готовились к высадке, бельгийская армия сосредоточилась в центре страны, а в Льеже оперативную группу Эммиха сковали немногочисленные гарнизоны, охранявшие стратегически важные пересечения дорог и направлений.