Джон Киган – Великая война. 1914–1918 (страница 23)

Равновесие нарушил Людендорф. Обладавший сильным характером, хладнокровный, не зависящий ни от чьего суждения, даже если это было суждение начальства, бесстрашный и бесстрастный — он, не дрогнув, перенесёт гибель на этой войне двух пасынков, — Людендорф решил 7 августа нанести удар в центр Льежа силами 14-й бригады. Он ожидал встретить упорное сопротивление, но этого не случилось. Сопротивления вообще не было. Людендорф подъехал к воротам старой цитадели, постучал в них эфесом своей шпаги, и ворота открылись[139]. Немцы заняли город и, что самое важное, взяли под свой контроль оба моста. Успех нужно было развивать. Людендорф принял решение вернуться в штаб 2-й армии и просить командующего генерала фон Бюлова выделить дополнительные части для наступления в глубь страны.

За время его отсутствия оперативная группа Эммиха сломила сопротивление фортов Баршон и Эвенье. Немцы в полной мере воспользовались своим преимуществом в тяжёлой артиллерии. 10 августа фон Бюлов по настоянию Людендорфа отправил Эммиху гигантские гаубицы[140]. 12 августа к форту Понтис прибыло первое перевезённое на автомобилях осадное орудие Круппа калибром 420 миллиметров. Его собрали, и сразу начался обстрел форта. Вот свидетельство очевидца: «Минута — время, необходимое для того, чтобы снаряд преодолел 4000 метров, — тянулась медленно. После того как раздавался взрыв, мы ждали телефонного сообщения от командира батареи, который занял позицию в 1500 метрах от обстреливаемого форта, чтобы скорректировать огонь»[141]. Первый из снарядов — он имел запал с замедлением, чтобы взорваться после того, как пробьёт стену форта, — до цели не долетел. Последовал второй выстрел, а затем ещё пять, каждый из которых ложился к укреплениям всё ближе. Защитники форта уже поняли, что прямое попадание станет для них катастрофой. Восьмой выстрел попал в цель. «Большая Берта», как вслед за главным конструктором, а потом и рабочими заводов Круппа стали называть гаубицу солдаты, замолчала, но на следующее утро к ней присоединилась вторая, доставленная из Эссена, и обстрел возобновился. Точный прицел был уже найден, и вскоре 900-килограммовые снаряды срывали стальные листы и разрушали бетонные блоки[142]. К половине первого дня гарнизон Понтиса капитулировал. Огонь переместился на форт Эмбур, который пал в половине шестого. В девять вечера в результате взрыва склада боеприпасов был уничтожен форт Шофонтен. 14 августа в 9:40 прекратил сопротивление форт Льер, а в 9:45 — Флерон. 15 августа гаубицы, одна из которых теперь была установлена на главной площади Льежа, в 7:30 разрушили форт Бонсель, в 12:30 — Лантен, а затем перенесли огонь на форт Лонсен, в который девятью днями раньше перенёс свой штаб генерал Леман. После обстрела, длившегося 2 часа 20 минут, снаряд попал в арсенал, и в результате чудовищного взрыва форт был разрушен.

Офицер одного из немецких подразделений, первыми оказавшихся в Лонсене, впоследствии вспоминал об этом так: «Я со своими солдатами подошёл к тому месту, где совсем недавно был мощный форт. <…> Картина чем-то напоминала альпийский ландшафт: множество обломков почти до основания разрушенных стен казалось галькой горной реки. Противоречило ей то, что кругом валялись искорёженные пушки. Башня одной из них, сорванная со своего ложа, лежала среди кусков железобетона, похожая на огромную черепаху»[143]. В развалинах обнаружили Лемана — он был без сознания. Когда генерала положили на носилки, он очнулся и нашёл в себе силы сказать Эммиху, с которым несколько лет назад встречался на манёврах: «Прошу вас быть свидетелем того, что меня взяли в плен в бессознательном состоянии».

Последние два форта, Олонь и Флемаль, сдались без боя 16 августа. Осадные орудия Круппа и «Шкоды» демонтировали и отправили на новые позиции — теперь им предстояло попробовать на прочность форты Намюра. Туда «Большие Берты» прибыли 21 августа. После трёх дней обстрела, 24 августа, гарнизоны Намюра капитулировали. Эти два морских сражения на суше, как назвали их позже историки, где гаубицы, превосходившие калибром пушки любого дредноута — военного корабля, характерной особенностью которого было артиллерийское вооружение из орудий только крупного калибра, — разбили защищённые цели, не имевшие возможности маневрировать. Так была развенчана трёхвековая вера военных в то, что хорошо укреплённая крепость может сколь угодно выдержать любую осаду и задержать у своих стен противника. Впрочем, эти взгляды разделяли не все. Австрийский фельдмаршал принц де Линь, один из видных военачальников эпохи крепостей, а также дипломат и писатель, ещё в XVIII веке заметил: «Чем больше я вижу и чем больше читаю, тем сильнее моё убеждение, что лучшая крепость — это армия, а лучший бастион — бастион из людей»[144]. Крепости — в Мобеже, Пшемысле, Лемберге, Вердене — станут ареной ожесточённых боёв в 1914, 1915 и 1916 годах, но теперь как места, около которых развернутся решающие битвы между целыми армиями. Исход Первой мировой войны действительно определят бастионы из людей, а не фортификационные сооружения.

Именно такой бастион создавался южнее переправы через Мёз в то время, когда группа Эммиха крушила Льеж и Намюр. Если рейд этого оперативного соединения в немецком плане военных действий можно назвать смелым, то французский план начала войны выглядит чрезвычайно рискованным — в Париже приняли решение стремительно перейти границу 1871 года и наступать на исконно свои Эльзас и Лотарингию, аннексированные Германией. В плане XVII говорилось: «Верховному главнокомандующему надлежит объединить для атаки немецкой армии все силы»[145]. Врага французы предполагали встретить, как в 1870-м, развернувшимся вдоль общей границы между Люксембургом и Швейцарией. Жоффр намеревался бросить вперёд свои пять армий, разделив их на две группы — 5 и 3-ю на левом фланге, 2 и 1-ю на правом. 4-я армия должна была встать по центру. Французы полагали, что топография и укрепления центрального участка сделают успешное наступление немцев здесь маловероятным и дадут им возможность для фланговых ударов.

Если бы у Германии уже давно не было другой стратегии, делающей французскую диспозицию не только нереальной, но и опасной, план XVII оказался бы не так уж плох. В нём должным образом учитывался рельеф Восточной Франции, как естественный, так и рукотворный, с военной точки зрения. Территориальные приобретения Германии 1871 года лишили республику протяжённого участка водной границы, в частности проходившей по Рейну между Страсбургом и Мюлузом. Но ведь у французов остались плоскогорье Кот-де-Мёз между Верденом и Тулем, а южнее — Вогезы над Нанси и Эпиналем[146]. Позиции выгодные. Участок между плато и горами, местность Труе-де-Шарм, могла стать ловушкой, в которую французы рассчитывали заманить немцев. Транспортное сообщение — и автомобильное, и железнодорожное — позволяло обеспечить полноценное снабжение войск всем необходимым. Исходными пунктами для развёртывания двух армейских групп стали спуски в долины Рейна и Мозеля — его правого притока. План XVII, подразумевавший стремительные броски отсюда 5-й и 3-й, а также 2-й и 1-й армий, вполне мог удаться.

Сначала Жоффр нанёс превентивный удар. Целью его стала — подобно цели группы Эммиха в Бельгии — подготовка плацдарма для большого наступления. 7 августа французский главнокомандующий выдвинул вперёд 7-й корпус генерала Бонно, квартировавший в Безансоне, с намерением не только захватить Мюлуз — второй по значимости город Эльзаса, но и разжечь у местного населения антинемецкие настроения. Бонно был недоволен приказом и медлил с его исполнением. Чтобы преодолеть 25 километров до Мюлуза, ему потребовалось два дня, а через 24 часа, когда немцы перешли в контратаку, город был снова потерян. Более того, корпус Бонно отступил к Бельфору близ швейцарской границы, к слову сказать, единственной крепости, которая оказала сопротивление немецким войскам во время Франко-прусской войны. Жоффр посчитал это унижением, как реальным, так и символическим, и немедленно снял со своих должностей Бонно и Обье, командира 8-й кавалерийской дивизии, приданной 7-му корпусу. Это решение стало предвестником большой кадровой реформы в армии. Жоффр и раньше без колебаний отправлял в отставку командиров, проявлявших нерешительность. В 1913 году после манёвров он сместил двух генералов, а в 1914-м — семерых командиров дивизий, которые показали себя не лучшим образом в период мобилизации[147]. К концу августа своей должности лишились один командующий армией, трое из 21 командиров корпусов и 31 командир дивизии из 103. В сентябре главнокомандующий заменил ещё 38 командиров дивизий, в октябре — 11, а в ноябре — 12[148]. Их переводили из боевых частей в тыловые или понижали в должности. В некоторых дивизиях командиры продержались всего месяц, а кое-где и того меньше. Особенно не повезло 41-й дивизии — сначала её возглавил генерал Сюперби, а через пять недель его сменил генерал Батай, но пробыл он на этой должности лишь 10 дней. После него командовать дивизией назначили генерала Больжера, но спустя девять дней понизили в должности и перевели в тыл. Были и такие, кого разжаловали… В январе 1915 года из 48 командиров пехотных дивизий французской армии на своих должностях остались только семеро. Имелись и боевые потери. Раффне, командир 3-й колониальной дивизии, погиб в бою, а командир 20-й дивизии Боэ получил тяжёлое ранение. Кто-то пошёл на повышение, в частности Делиньи, Аш и Юмбер стали командирами корпусов. Командовал теперь корпусом и Анри Петен, начавший войну командиром бригады. Остальные лишились своих должностей. Жоффр впоследствии напишет: «Я был твёрд в этих вопросах — избавлялся от некомпетентных генералов и заменял их более молодыми и энергичными»[149]. Действительно, многие французские военачальники пребывали в почтенном возрасте — он ещё в 1903-м в среднем составлял 61 год (в Германии средний возраст командиров высшего состава в это время равнялся 54 годам). Правда, в 1914 году и самому Жоффру было 62 года, но он, по общему мнению, был умным, хладнокровным и чрезвычайно проницательным военачальником. Эти качества французского главнокомандующего сыграют свою роль в предстоящей кампании.