Джон Киган – Великая война. 1914–1918 (страница 21)

Мысль о бельгийских твердынях не давала покоя Шлифену и его преемнику на должности начальника немецкого Генерального штаба. Крепости действительно были очень мощными, с подземными сооружениями, да к тому же окружены глубокими, почти трёхметровыми, рвами. Атака пехоты результата бы не дала. Толстые стены нужно было разрушить прицельным огнём артиллерии, причём быстро, поскольку задержка при форсировании Мёза угрожала выполнению всего плана Шлифена. Ко времени его отставки в 1906 году тяжёлых орудий, способных на это, ещё не было, но к 1909-му один из заводов Круппа выпустил первую 420-миллиметровую гаубицу. Такие орудия могли разрушить бельгийские железобетонные укрепления. Через год австрийская «Шкода» разработала пушку калибра 305 миллиметров и вскоре запустила её в производство. У этого орудия было существенное достоинство — его можно было разбирать и перевозить стволы, станки и лафеты на автомобилях туда, куда нужно. Гаубицы Круппа в первоначальном варианте предполагалось транспортировать по железной дороге и устанавливать в конце специально построенного подъездного пути на бетонной платформе. До создания модели, перевозимой автомобильным транспортом, Австрия одолжила Германии несколько 305-миллиметровых орудий. К августу 1914 года было изготовлено пять гаубиц Круппа, перевозимых по железной дороге, и две новые, которые можно было грузить на автомобили[119].

Так или иначе, Льеж надо было брать. Эта задача считалась столь важной и срочной, что согласно немецкому плану для её решения выделялась специальная оперативная группа 2-й армии. Командовал этими войсками генерал Отто фон Эммих, и развёртывались они поблизости от Ахена и Эйпена, у северной части узкого коридора бельгийской территории между Голландией и Люксембургом. Независимый Люксембург, строго соблюдавший нейтралитет, планировалось захватить в ходе общего немецкого наступления через несколько дней после удара, нанесённого группой Эммиха. На взятие Льежа отводилось 48 часов. Немцы предполагали, что бельгийская армия не сможет сопротивляться их вторжению, а если и сможет, то её удастся быстро подавить.

Эти ожидания не оправдались. Бельгийские монархи при восшествии на престол давали присягу защищать свою страну. По конституции во время войны король становился и главнокомандующим. Кроме того, правящий страной Альберт I также являлся премьер-министром и как глава правительства был наделён исполнительной властью. Умный, волевой и благородный, бельгийский король был скромен в личной жизни и очень популярен во всех слоях общества. Конечно, Альберт знал, что ещё в 1904 году Леопольду II, его дяде, кайзер пытался предъявить ультиматум: «Вы должны сделать выбор. Либо вы с нами, либо против нас». Потом, уже во время его правления, в 1913 году в Потсдаме произошло то же самое. Немцы тогда сказали бельгийскому военному атташе, что война неизбежна и ждать её недолго: слабый должен присоединиться к сильному[120]. Альберт был твёрдо намерен соблюдать нейтралитет на основании международного договора 1839 года, который провозгласил право Бельгии оставаться нейтральной и не заключать военные пакты ни с какой иностранной державой[121]. В 1912 году он уже отверг предложение Британии о помощи в случае вторжения немцев.

Если бы Бельгия его приняла, это поставило бы под угрозу международные гарантии её независимости. Тем не менее предложение британцев, а также понимание того, что Франции повторить его не позволила лишь дипломатическая осторожность, заставили бельгийский Генеральный штаб подумать о реалиях национальной обороны. Вторжение в страну британцев или французов — несмотря на необходимость оказать сопротивление — большой опасности не представляло. Оно не угрожало независимости Бельгии ни в краткосрочном плане, ни в перспективе. А вот немецкая агрессия ставила целью не только использование территории суверенной страны для развития наступления, но и, вполне возможно, претензию на бельгийские ресурсы для военных нужд Германии и подчинение своему военному командованию для продолжения военных действий. Таким образом, начиная с 1911 года бельгийские политики и военачальники серьёзно пересматривали политику своей страны. «Брюссель больше всего беспокоили три вопроса: как разработать военную стратегию, которая защитит Бельгию от уничтожения, как добиться того, чтобы государство-гарант не втянуло Бельгию в войну против её воли, и как обеспечить вывод приглашённых для защиты иностранных войск. Постепенно, на протяжении нескольких месяцев и после жарких споров, ответы на эти вопросы были получены. Бельгийский Генеральный штаб планировал дать отпор любому нарушению суверенитета страны. В то же время командование надеялось ограничить военные действия небольшой территорией, возможно своей провинцией Люксембург, граничащей с герцогством. Другими словами, Бельгия решила сопротивляться, стремясь не утратить целостность и нейтралитет»[122].

Безусловно, на деле всё было не так просто, как на картах и на бумаге. Всеобщую воинскую повинность в Бельгии ввели только в 1912 году, после пересмотра стратегии, и к 1914-му эффект от неё был ещё невелик. Бельгийская армия модернизировалась медленно. Кавалеристы по-прежнему носили мундиры XIX века, но пехотинцев уже переодели в новую форму. Остались лишь шляпы с перьями да меховые шапки у гренадеров. Пулемётов было мало. Почти вся артиллерия сосредоточилась в крепостях Льежа и Намюра, а также в более старых фортификационных сооружениях Антверпена. Армия по численности уступала Garde Civique, городской милиции, появившейся в Бельгии ещё во время Тридцатилетней войны. Накануне Первой мировой дух патриотизма в стране был высок. Бельгийская армия считалась храброй, но то, что стране удастся ограничить боевые действия по защите своего суверенитета маленьким регионом на востоке, являлось не более чем иллюзией.

Тем не менее в начале войны бельгийские солдаты попытались воплотить в жизнь стратегию своего Генерального штаба. Немецкий ультиматум, в котором содержались ложные утверждения о намерении Франции использовать территорию Бельгии и заявлялось о праве Германии принять превентивные меры, нарушив бельгийский суверенитет, был вручен вечером в воскресенье 2 августа. На ответ отводилось 12 часов. Два часа спустя король Альберт собрал заседание кабинета министров, главой которого являлся. Совещание затянулось до рассвета. Прозвучали разные мнения. Начальник Генерального штаба генерал Селлье де Моранвиль предложил отступить за реку Вельпе. Его заместитель генерал де Рикель, наоборот, потребовал атаковать немецкие войска и отбросить их назад. Эта фантазия была отвергнута, как и пораженческая позиция де Моранвиля. Обращаться к Франции и Британии, на чью помощь можно было рассчитывать, не получив от них гарантии независимости страны, король не хотел. В конечном счёте приняли компромиссное решение. Бельгия не будет просить помощи у своих потенциальных союзников до тех пор, пока не нарушена её территориальная целостность, но ультиматум Германии отвергнет. Ответ Бельгии военный историк Альбертини называет самым благородным документом, составленным за всё время кризиса 1914 года. Заканчивался он выражением решимости «…дать отпор любому посягательству на права [Бельгии] всеми имеющимися в её распоряжении средствами»[123].

Ответ был доставлен в немецкое дипломатическое представительство 3 августа в семь часов утра, и вскоре его получили в Берлине. Немцам хотелось верить, что бельгийцы ограничатся лишь демонстрацией силы, чтобы подтвердить свой нейтралитет, а затем дадут им пройти. Вечером того же дня кайзер направил Альберту I, который принадлежал к дому Гогенцоллернов-Зигмарингеров и, значит, приходился ему дальним родственником, личное послание, в котором заявлял о своих самых дружеских намерениях, а вторжение, которое должно было вот-вот начаться, объяснял требованием момента[124]. Получив письмо от Вильгельма II, бельгийский король впервые за два напряжённых дня позволил себе раздражённое восклицание: «За кого он меня принимает?!» Альберт немедленно распорядился разрушить мосты через Мёз у Льежа, а также уничтожить железнодорожные мосты и тоннели на границе с Люксембургом[125]. Следующий приказ был командующему крепостью Льежа генералу Жерару Леману — вместе с гарнизоном до конца удерживать позиции, которые им доверили защищать.

Леман, профессиональный солдат, воспитанный в традициях XIX столетия, 30 лет жизни преподавал в бельгийском военном училище и одно время являлся военным советником короля. Честь для него была важнее жизни, а храбрость и обострённое чувство долга этого генерала давно стали легендами. Мёз, который Леману приказали оборонять, река могучая. Недаром традиционный марш французской армии назывался «Самбра и Мёз» — две эти водные артерии стали барьером, в 1792 году остановившим наступление вторгшихся во Францию прусско-австрийских войск. У Льежа река протекает по узкому и очень глубокому ущелью, и форсировать под огнём противника её невозможно. Это вскоре и предстояло узнать Эммиху. Его соединения вошли на территорию Бельгии ранним утром 4 августа. Вперёд были высланы кавалерийские отряды — немцы распространяли среди местного населения листовки с уверениями, что у них нет агрессивных намерений. Эти посланцы попали под огонь бельгийской кавалерии и солдат на мотоциклетах, что не предвещало основной группе ничего хорошего. Подойдя к Льежу, немцы увидели, что мосты выше и ниже города разрушены, несмотря на предупреждения, что подобные действия будут считаться враждебными. Эммих предположил, что это дело рук местных жителей. В немецкой армии прекрасно помнили о «войне без правил», которую вели партизаны во время их вторжения во Францию в 1870-м. Сами они героизировали Freischütze (вольных стрелков), которые во время Наполеоновских войн подняли в Пруссии восстание против Бонапарта, но теперь считали, что в случае неповиновения оккупационные силы имеют право обращаться с гражданским населением как с бунтовщиками и карать тех, кто оказывает сопротивление, — вплоть до массовых казней и коллективной ответственности[126]. Как показали последующие исследования, в 1914 году в Бельгии партизан, или франтиреров (francs-tireurs), практически не было. Правительство, исполненное решимости защищаться всеми законными средствами, которые имелись в его распоряжении, сумело довести до сведения своих граждан бесполезность и опасность стихийного противостояния немецкому вторжению. Были напечатаны объявления, призывающие избегать «любого повода для репрессивных мер, ведущих к кровопролитию, грабежам или массовым убийствам мирного населения»[127]. Имелся и призыв к гражданам сдать огнестрельное оружие местным властям. В некоторых населённых пунктах службы охраны порядка восприняли предупреждение настолько серьёзно, что сотрудники сложили всё табельное оружие в зданиях муниципалитета[128].