Джон Карре – Шпионское наследие (страница 29)

Но у нас с ним была двухчасовая прогулка вдоль реки, до замка и назад в посольство. На трезвую голову. И все это время он не слезал с одной темы: в Цирке сидит «крот». И не какой-то там мелкий клерк с долгами по закладной, а на самой вершине Лондонского управления, где принимаются решения. И это не просто пчелка завелась у него в голове, это целый улей. Вся картина искажена, никаких фактов, настоящая паранойя, да еще помноженная на животную ненависть ко всему американскому. Мне было трудно, мягко говоря, поддерживать этот разговор, меня охватывала сильнейшая тревога за него. И вот, следуя законам нашей профессии, сформулированным не кем-нибудь, а вами, со всей нежностью и уважением я должным образом докладываю о своей озабоченности.

Всегда ваш,

Джерри

P. S. Передайте Энн, как всегда, мои неизменные восхищение и любовь.

Дж

Тут розетка от Лоры — знак, что надо остановиться.

— Приятное чтение?

— Я бы сказал, терпимое, Кролик.

— Да вы же сами это и написали, а? Что, тряхануло? Столько лет прошло!

Сегодня с ним пришел дружок — элегантный блондин с застывшей улыбкой, ничего живого.

— Питер, это Леонард, — торжественно представляет его Кролик, как будто я обязан знать, с кем имею дело. — Леонард выступит адвокатом Службы в суде, если наше мелкое дельце дойдет до суда, но мы все очень надеемся, что этого не случится. Он также выступит от нас на предварительных слушаниях всепартийной парламентской группы на следующей неделе. Где и вам, как вы знаете, предписано появиться. — Гаденькая ухмылка. — Знакомьтесь. Леонард. Питер.

Мы пожали друг другу руки. Ладонь у адвоката оказалась нежная, как у ребенка.

— Если Леонард представляет Службу, то что он делает в моей компании? — осведомляюсь я.

— Поглядите друг другу в глаза, — успокаивает меня Кролик. — Леонард у нас адвокат-чернокнижник. — Увидев мои полезшие вверх брови, поясняет: — Он знает все правовые закорючки, даже те, которых вы не найдете ни в одном кодексе. Рядом с ним мы, рядовые юристы, бледная тень.

— Полно вам, — смущается Леонард.

— А если вам, Питер, интересно, почему сегодня отсутствует Лора, хотя почему-то вы не спрашиваете, то вот мой ответ. Мы с Леонардом решили, что для всех будет лучше, включая вас, если мы устроим мальчишник.

— Это как надо понимать?

— Такт в лучших старых традициях. Уважение к тайнам вашей личной жизни. Ну и надежда, что мы наконец услышим от вас правду. — Игривая улыбочка. — Что позволит Леонарду выработать правильную тактику. Я все правильно сказал, Леонард? Ничего лишнего?

— Все правильно.

— И, конечно, подробнее обсудим, не понадобится ли лично вам правовая защита, — продолжает Кролик. — Например, при неблагоприятном раскладе, если всепартийцы на цыпочках уйдут со сцены — что уже бывало, как мы знаем, — и оставят вас один на один со слепой Фемидой. И нас заодно.

— Как насчет черного пояса? — предлагаю я.

Моя острота проходит незамеченной. Или, возможно, ее отмечают про себя как свидетельство моей повышенной нервозности.

— На этот случай у Цирка есть короткий список достойных кандидатов — приемлемых кандидатов, я бы уточнил, — и Леонард, насколько я понимаю, готов сориентировать нашего Питера, если до этого дойдет дело, но мы очень надеемся и молимся, чтобы не дошло. — Тут он обменивается с Леонардом улыбкой из серии «мы-то с вами понимаем, о чем говорим».

— Истинно так, Кролик. Но беда в том, что мало кто из нас сейчас свободен. Мне кажется, Гарри отлично бы подошел, согласны? Он подал на мантию королевского адвоката, и судьи от него в восторге. Так что лично я — хотя выбор, естественно, за вами — порекомендовал бы Гарри. Он мужчина, а в суде любят, когда мужчину защищает мужчина. Даже если не отдают себе в этом отчета.

— Кто оплачивает его услуги? — спрашиваю я. — Или это она?

Леонард прячет улыбку в ладошки. За него отвечает Кролик:

— Я думаю, Питер, в конечном счете все будет зависеть от направления слушаний, ну и, скажем так, вашего поведения и вашей лояльности к старой доброй Службе.

Леонард делает вид, что всего этого не слышит, продолжая улыбаться собственным ладошкам.

— Короче, Питер. — Кролик произносит это так, словно сейчас нам предстоит самое простое. — Да или нет. — Его глаза превращаются в щелки. — Между нами, мужчинами. Вы трахали Тюльпан?

— Нет.

— Категорически?

— Категорически.

— Бесповоротное «нет», здесь и сейчас, в присутствии пятизвездного свидетеля?

— Кролик, вы меня простите. — Леонард поднял руку, вроде как протестующе, но по-дружески. — Мне кажется, вы упустили из виду букву закона. С учетом судебного долга и моих обязательств перед клиентом в качестве его поверенного я никак не могу быть свидетелем.

— Хорошо. Еще раз, Питер, если позволите. Я, Питер Гиллем, не трахал Тюльпан в пражской гостинице «Балканы» в ночь перед ее эксфильтрацией в Соединенное Королевство. Правда или ложь?

— Правда.

— Для нас это большое облегчение, сами понимаете. Особенно если иметь в виду, что вы, кажется, перетрахали все, что движется.

— Огромное облегчение, — соглашается с ним Леонард.

— Тем более что первое правило Службы, у которой не так-то много правил, гласит, что действующий офицер никогда, ни при каких обстоятельствах не должен трахать собственных пехотинцев, как вы их называете, даже из вежливости. Чужих пехотинцев, в интересах оперативной задачи, да, в любое время года. Но не собственных. Вам это правило известно?

— Да.

— А в ту ночь оно было вам известно?

— Да.

— Вы согласны с утверждением, что если бы вы ее трахнули, чего вы не сделали, как мы знаем, то это было бы не только вызывающим нарушением дисциплины, но еще и очевидным примером ваших дурных наклонностей и отсутствия самоконтроля, а также игнорированием уязвимости беглой матери в чрезвычайных обстоятельствах, которую только что лишили ее единственного сына? Вы согласны с таким утверждением?

— Да, согласен.

— Леонард, у вас есть вопросы?

Тот пощипывает красивую нижнюю губу кончиками пальцев и хмурится, не морща лба.

— Знаете, Кролик, это может показаться ужасно грубым, но у меня, похоже, нет вопросов, — признается он с задумчивой, недоумевающей улыбкой. — После всего сказанного. Мне кажется, pro tem[28] мы продвинулись настолько, насколько это возможно. И даже дальше. — Тут он доверительно обращается ко мне. — Я вам пришлю этот краткий список, Питер. Только я вам про Гарри не говорил ни слова. Нет, пожалуй, я передам его Кролику. Тайный сговор, — пояснил он, наградив меня очередной ласковой улыбкой, и потянулся к черному дипломату, давая понять, что затяжное собеседование, которого я ждал, закончилось. — Я, правда, все равно считаю, что адвокат-мужчина предпочтительнее. — Эта реплика в сторону адресовалась Кролику. — Когда дело доходит до неприятных вопросов, у мужчины есть маленькое преимущество. Меньше пуританства. Увидимся на всепартийной гулянке, Питер. Tschüss[29].

Трахал ли я ее? Да нет же, черт бы их побрал. Мы любили друг друга, молча, страстно, в кромешной темноте, в течение шести часов, которые переворачивают жизнь, и это был взрыв накопившегося напряжения и вожделения двух тел, желавших друг друга со дня появления на свет и получивших на всё про всё одну-единственную ночь.

И я должен был им открыться? Я задаю себе этот вопрос в подсвеченных оранжевым бликом сумерках, лежа без сна на своей тюремной койке на Долфин-сквер.

Я, которого с пеленок учили отрицать, отрицать и снова отрицать — учила та самая Служба, которая теперь пытается вытянуть из меня признания?

— Ты хорошо спал, Пьер? Ты собой доволен? Произнес хорошую речь? Сегодня возвращаешься домой?

Видимо, я ей сам позвонил.

— Как Изабель? — спрашиваю я.

— Красавица. Скучает по тебе.

— Он приходил опять? Мой невежливый приятель?

— Нет, Пьер, твой друг-террорист больше не приходил. Вы с ним смотрели футбол?

— Это в прошлом.

Глава 9

Я не обнаружил в досье ни слова — и, слава богу, ничего такого там не было — о днях и ночах, можно сказать, целой вечности, проведенной мной в Бретани, после того как туманным утром в Ле-Бурже, в 7.00, я передал Дорис из рук в руки Джо Хоксбери, главе парижского Центра. Когда наш самолет приземлился и по громкой связи объявили, что ожидают профессора Лессифа с супругой, я был готов воспарить от облегчения. А когда мы бок о бок спускались по трапу и я увидел черный «ровер» с дипломатическими номерами, где за рулем сидел Хоксбери, а сзади его молодая помощница из Центра, у меня радостно забилось сердце.

— А где мой Густав? — Дорис вцепилась в мою руку.

— Все будет хорошо. Это произойдет. — Я, как попугай, повторял пустые заверения Алека.

— Когда?

— Как только представится возможность. Они хорошие люди, сама увидишь. Я тебя люблю.

Помощница открыла перед ней заднюю дверь. Услышала ли она меня? Это безумное признание, которое выкрикнул мой внутренний голос. Не важно, что по официальной версии она не говорила по-немецки. Каждому дураку знакомо Ich liebe Dich[30]. Я направил Дорис к машине. Она неохотно влезла на упругое сиденье. Женщина уселась рядом и захлопнула дверцу. Я устроился впереди рядом с Хоксбери.

— Хорошо долетели? — спросил он, устремляясь за джипом с включенным сигнальным маячком.