Джон Карре – Шпионское наследие (страница 21)

Я одновременно потенциальная жертва Кристофа и его преследователь. Нетрудно предположить, что он здесь занимается тем же, чем и я в последние полчаса: целенаправленно знакомится с этим зданием, прикидывает возможные входы и выходы, ждет своего часа. Я исхожу из того, что Кристоф движим теми же оперативными инстинктами, что и его отец: он просчитал вероятные действия своей жертвы и соответствующим образом все спланировал. Если, как сказала Катрин, я поехал в Лондон на похороны друга — а почему он должен ей не верить? — то с большой долей вероятности можно предположить, что я загляну к своим бывшим начальникам, чтобы перетереть больную тему исторического судебного иска, который он, Кристоф, вместе со своей новообретенной подружкой Карен Голд подает на Службу и ее отдельно поименованных сотрудников, в том числе на меня.

Еще одна группа мужчин и женщин спускается по ступенькам. На пешеходной дорожке я пристраиваюсь сзади. Седовласая женщина встречает меня вежливой улыбкой. Ей кажется, что она меня где-то видела. С нами смешиваются случайные прохожие. Впереди появляется табличка «Парк Баттерси». Мы приближаемся к арке. Подняв глаза, я замечаю стоящую на мосту фигуру: крупный мужчина в длинном темном пальто и шляпе присматривается к идущим по дорожке людям. Точка, которую он занял (случайно или намеренно), дает ему преотличный вид на все три выхода из бастиона. После того как я сам воспользовался этой точкой, могу только подтвердить ее тактическую выигрышность. Поскольку он смотрит вниз, а черная фетровая шляпа с высокой тульей и узкими полями надвинута на лоб, лицо остается в тени. Но боксерский торс сомнения не вызывает: размах плеч, широкая спина и рост дюйма на три выше, чем можно было предположить. Сын Алека. Впрочем, я не видел его мать.

Мы прошли под аркой. А тип в темном пальто и черной фетровой шляпе уже сошел с моста и присоединился к процессии. Шустрый при всей своей грузности. Весь в отца. Идет шагах в двадцати позади меня, шляпа прыгает из стороны в сторону. Он не сводит глаз с кого-то впереди себя, и я склонен думать, что с меня. Хочет ли он быть замеченным? Или я помешан на том, что за мной следят? Грешок, с которым я всегда боролся.

Мимо проносятся бегуны, велосипедисты, моторки. Слева тянутся жилые дома, первые этажи которых занимают шикарные рестораны, кафе и фастфуды. Я изображаю задумчивого туриста, заставляя его сбросить обороты. Я вспоминаю собственные поучения, обращенные к новобранцам: темп задаете вы, а не тот, кто вас преследует. Расслабьтесь. Проявите нерешительность. Ни в коем случае не бегите, спокойно прогуливайтесь. Река живет своей жизнью: прогулочные теплоходы, паромы, скифы-одиночки, гребные лодки, баржи. На берегу уличные актеры изображают живые статуи, дети размахивают воздушными шарами, запускают игрушечные дроны. Если это не Кристоф, то филер из Цирка. Но в наше время филеры, даже самые никчемные, так явно не прокалывались.

Возле верфи Святого Георга я отхожу вправо и, остановившись, делаю вид, что изучаю расписание паромов. Чтобы идентифицировать своего преследователя, надо дать ему выбор. Запрыгнет ли он в автобус следом за тобой или, махнув рукой, пойдет дальше? Правда, в этом случае он мог тебя «передать» другому. Но фетровая шляпа не передает меня другому, а оставляет для себя: остановившись возле лотка с горячими сосисками, он разглядывает меня в затейливом зеркальце позади бутылочек с горчицей и кетчупом.

Перед автоматом с билетами на паромы, уходящие в восточном направлении, выстроилась очередь. Я становлюсь в нее и покупаю билет до Тауэрского моста, в один конец. Мой преследователь раздумал брать сосиску. Подошел паром, заходил ходуном пирс. Сначала мы даем выйти пассажирам. Мой преследователь пересек дорожку и склонился над билетным автоматом. Он раздраженно жестикулирует. Ему нужна помощь. Растаман в бесформенном головном уборе объясняет ему. Никаких кредиток, только наличные. Лицо по-прежнему скрыто фетровой шляпой. Началась посадка. На верхней палубе уже полно зевак. Толпа — твой союзник, используй ее. Я примостился у перил и жду того же от своего преследователя. Отдает ли он себе отчет в том, что я его засек? Следим ли мы друг за другом? Или, как сказали бы мои ученики в школе Сарратта, он отловил, что я его отловил? Если да, то можно сдаваться.

Но я сдаваться не собираюсь. Паром разворачивается. На него падает луч солнца, но лицо остается сокрытым, хотя краем глаза я замечаю, что он бросает на меня взгляды исподтишка, словно боясь, что я могу на него наброситься или прыгнуть за борт.

Действительно ли ты Кристоф, сын Алека? Или ты пристав, посланный, чтобы вручить мне судебное предписание? Но тогда зачем ходить за мной по пятам? Почему бы тебе не подойти прямо сейчас? Паром снова разворачивается, и солнечный свет снова выхватывает его. Он поднимает голову, и я впервые вижу его в профиль. Кажется, я должен был бы удивиться и обрадоваться, но нет. Никакого прилива родственных чувств, лишь ощущение грядущей расплаты. Передо мной Кристоф, сын Алека. Тот же немигающий взгляд, что и на футбольном стадионе в Дюссельдорфе, та же характерная для ирландца выпирающая нижняя челюсть.

Если Кристоф читал мои намерения, то точно так же я читал его. Он не подходил ко мне, потому что вознамерился меня «засечь», как выражаются наружные наблюдатели: выяснить, где я живу, и уже затем выбрать подходящее время и место. В свою очередь я должен перекрыть ему доступ к оперативной информации и диктовать свои условия — людное место с множеством зевак. Но слова Катрин об исходящей от него угрозе, помноженные на мои собственные мрачные предчувствия, не исключают вариант неуправляемого персонажа, горящего желанием отомстить за мои воображаемые грехи в отношении его покойного отца.

Перебирая в уме возможные непредвиденные обстоятельства, я вспомнил, как моя мама-француженка вела меня, маленького мальчика, вокруг Тауэра с громкими, смущавшими меня выкриками по поводу всего, что открывалось ее взору. И, в частности, большой лестницы на Тауэрский мост. Сейчас она всплыла передо мной не благодаря своим прославленным изыскам, а как средство спасения. В Сарратте нас не учили самозащите. Нас учили убивать, кого втихую, кого нет, а вот самозащита почему-то в программу не входила. Одно я точно знал: если дойдет до рукопашной, надо, чтобы противник стоял передо мной во весь рост, а мне понадобится вся отдача, на какую я только способен. Мне предстоит иметь дело с драчуном, прошедшим тюремную закалку, к тому же на сорок фунтов тяжелее меня. Так что может быть лучше крутой лестницы, если я, старикашка, стою на несколько ступенек ниже, а он бросается на меня всей своей тушей? Я заранее принял кое-какие бесполезные меры предосторожности: переложил всю мелочь, которая может послужить шрапнелью, в правый карман пиджака и надел на средний палец левой руки колечко от ключей — импровизированный кастет. Разве можно проиграть в драке, сынок, если ты к ней готовился? Нет, начальник, никак нельзя.

Все выстроились в очередь, готовясь к высадке. Кристоф стоял в четырех метрах за мной, его лицо, отражающееся в стеклянной двери, ничего не выражало. Катрин говорила о седых волосах. Сейчас я их увидел: из-под фетровой шляпы во все стороны торчали космы, седые, вьющиеся, непослушные, как у Алека, а сзади заплетенные в косичку, болтавшуюся поверх черного пальто. Почему Катрин ничего мне не сказала про косичку? Может, он заправил ее под воротник. Или она не считала косичку чем-то важным. Мы выползли на дебаркадер этаким старательным крокодилом. До Тауэрского моста рукой подать. Зеленый огонек светофора призвал пешеходов перейти улицу. Подойдя к большой лестнице, я обернулся и посмотрел прямо на него. Послание было такое: если хочешь поговорить, то давай здесь, прилюдно. Он тоже остановился. Застывший взгляд футбольного болельщика. Я быстро спустился на десяток ступеней. Лестница пуста, если не считать парочки бродяг. Я занял выигрышную точку. Он должен пролететь от меня вниз хорошую дистанцию, чтобы уж точно потом не встать.

Между тем лестница заполнялась людьми. Мимо пронеслись, держась за руки, хихикающие подружки. Двое монахов в одеждах цвета шафрана вступили в серьезную философскую дискуссию с бродягой. Кристоф — силуэт в шляпе и пальто — стоял на верхней площадке. Он начал осторожно, шаг за шагом, спускаться — руки согнуты в локтях, ноги широко расставлены в борцовской стойке. Не так медленно, мысленно подстегиваю его, я хочу, чтобы ты бросился на меня с разбега. Но, не дойдя несколько ступенек, он останавливается, и я впервые слышу голос взрослого мужчины, с немецко-американским акцентом, и довольно высокий, что вызывает у меня легкую оторопь.

— Привет, Питер. Привет, Пьер. Это я, Кристоф. Сынок Алека, помните? Вы мне не рады? Не хотите пожать мне руку?

Я вытряхиваю из горсти мелочь, вытаскиваю руку из кармана и протягиваю ему. Он надолго задерживает ее в своей, давая мне почувствовать крепкую пятерню, несмотря на скользкую влажную ладонь.

— Чем я могу быть вам полезен, Кристоф?

В ответ раздается язвительный смешок в стиле Алека и звучит его характерная ирландская интонация, появлявшаяся всякий раз, когда он слегка наигрывал: