Джон Карре – Шпионское наследие (страница 19)

И я снова чувствую их сейчас, читая хвалебный отзыв Стаса де Йонга о Тюльпан, передаточном источнике и ярчайшей звезде агентской сети Мэйфлауэра:

До сведения Тюльпан довели, что ее информация поступает в Службу и что Мэйфлауэр является нашим неофициальным помощником и ее связником. Ее любовь к Англии безоговорочна. Особенно ее впечатляет наша конспирация, и последний трефф в Варшаве стал для нее примером британского высокого класса.

Условия ее проживания в Англии по окончании сотрудничества, когда бы это ни произошло: 1000 фунтов в месяц за службу плюс единовременно 10 000 фунтов с одобрения Г/Секрет. [ДжС]. Но главная ее мечта — в один прекрасный день вместе с сыном Густавом получить британское гражданство.

Ее действия в качестве секретного агента впечатляют. Успешно вмонтировав миникамеру в основание унитаза в женском туалете на своем этаже, она избавила себя от ненужных волнений, связанных с необходимостью каждый раз выносить миникамеру в дамской сумочке из Дома № 3, а потом проносить ее обратно. Сделанные в Конторе дубликаты печатки и ключа позволяют ей залезать в сейф Раппа в удобное время и когда ей заблагорассудится. В прошлую субботу она призналась Мэйфлауэру, что постоянно мечтает о том, чтобы однажды выйти замуж за красивого англичанина!

— Что-то случилось? — спрашивает меня Нельсон, на этот раз жестче.

— Наткнулся на розетку, — отвечаю, и это, кстати, правда.

Кролик пришел в темном костюме и с дипломатом прямо с совещания в Казначействе. С кем он там совещался и по какому поводу, не сообщается. Лора, скрестив ноги, сидит в кресле Хозяина. Кролик достает из дипломата бутылку теплого белого «Сансера» и наливает всем. Потом приходит очередь пакетика с соленым кешью. Нам предлагают угощаться.

— Тяжелая работенка, Питер? — спрашивает он добродушно.

— А вы как думали? — отвечаю я сознательно выбранным тоном обиженного человека. — Рыться в памяти — не самое приятное дело.

— Зато, надеюсь, полезное. Посетить былые времена, увидеть прежние лица, м-м?

Я пропускаю эти слова мимо ушей. Допрос начинается вальяжно.

— Позвольте спросить вас о Римеке. Для агента он уж как-то слишком симпатичный, вы не находите?

Я киваю.

— И отличный врач к тому же.

Снова киваю.

— Тогда почему в отчетах, отправленных счастливым выгодоприобретателям из Уайтхолла, этот источник описывается как (я цитирую) занимающий хорошее положение в СЕПГ на среднем уровне и имеющий регулярный доступ к особо секретным материалам Штази?

— Дезинформация, — отвечаю я коротко.

— Ее авторы?

— Джордж, Хозяин, Лейкон из Казначейства. Они понимали, что материалы о Мэйфлауэре, как только они всплывут на поверхность, вызовут большой резонанс. И первым делом выгодоприобретатели будут спрашивать, кто источник. Вот почему они придумали фиктивный источник хорошей весовой категории.

— А ваша Тюльпан?

— А что Тюльпан?

Поторопился. Следовало выдержать паузу. Он явно подталкивает меня в нужном направлении, иначе к чему эта всезнающая жесткая ухмылочка, при виде которой так и хочется ему вмазать? Лора тоже ухмыляется. Сводит со мной счеты за неудавшийся греческий ужин?

Кролик, не слезая с темы, зачитывает из того, что лежит у него на коленях:

— Передаточный источник является старшим секретарем в Министерстве внутренних дел с доступом в высшие круги. Не перебор?

— В каком смысле?

— Разве эта характеристика не придает ей больше… гм, веса, чем она того заслуживает? Не лучше ли неразборчивая в связях секретарша? Или, ближе к реальной жизни, офисная нимфоманка. А может, святая шлюха, из уважения к ее религиозным предпочтениям?

Он внимательно на меня смотрит, ожидая вспышки гнева, возмущения, протеста. Но я не доставляю ему такого удовольствия.

— Я полагаю, вы неплохо знали вашу Тюльпан, — продолжает он. — Вы ведь прилежно ее обслуживали.

— Я ее не обслуживал, и она не моя Тюльпан, — говорю я после выдержанного молчания. — За все время ее работы в поле мы с ней не обменялись ни единым словом.

— Ни словечком?

— Мы передавали из рук в руки информацию, но никогда не говорили.

— Тогда откуда она знала ваше имя? — спрашивает он с обезоруживающей мальчишеской улыбкой.

— Она не знала моего имени! Откуда она могла его знать, если мы даже «привет» ни разу друг другу не сказали?

— Одно из ваших имен, скажем так, — поддавливает он спокойно.

Тут следует реплика Лоры:

— Как насчет Жана-Франсуа Гамая, Пит? — подсказывает она с той же ехидцей. — Совладелец французской электронной компании в Метце, отдыхающий на Черном море по путевке от болгарского государственного туристического агентства. Это немножко больше, чем «привет».

Взрыв благодушного смеха спонтанно вырывается из моей груди, демонстрируя подлинное облегчение.

— О господи! — Я присоединяюсь к общему веселью. — Я ничего не говорил Тюльпан. Об этом я сказал Густаву!

А теперь, Кролик и Лора, когда вы удобно устроились в своих креслах, послушайте поучительный рассказ о том, как самые секретные и тщательно продуманные планы могут стать достоянием невинного ребенка.

Мое рабочее имя действительно Жан-Франсуа Гамай, и да, я приехал в составе большой, тщательно контролируемой туристической группы, наслаждающейся дешевым отдыхом на солнечном, хотя далеко не самом оздоровительном, черноморском болгарском курорте.

Напротив нашей убогой гостиницы, через бухту, расположен санаторий для партработников, такой брутальный бетонный монстр в советском стиле, украшенный коммунистическими флагами, и до нас доносится боевая музыка, прерываемая обращениями к миру и доброй воле из громкоговорителей. В стенах санатория Тюльпан с пятилетним Густавом наслаждаются коллективным отдыхом рабочего класса благодаря связям ее супруга, ненавистного товарища Лотара, чудесным образом преодолевшего нежелание Штази пускать своих работников на иностранные пляжи. Ее сопровождает сестра Лотта, школьная учительница из Потсдама.

На пляже, между 16.00 и 16.15, мы с Тюльпан должны передать материал из рук в руки, но сейчас в этом примет участие маленький Густав. Лотта останется в санатории и примет участие в рабочем совещании. Инициатива исходит от полевого агента, то есть от Тюльпан. Я же просто должен под нее творчески подстроиться. И вот она идет мне навстречу по накатывающему прибою, на ней пляжный халат а-ля мамаша Хаббард[16] и сумка на веревочке через плечо. Тюльпан обращает внимание сына то ли на морскую раковину, то ли на драгоценный камешек для его ведерка. Она так же игриво виляет бедрами, как тогда в Варшаве в Старом городе, но я благоразумно не упоминаю об этом в присутствии Кролика и Лоры, которые слушают мой легкомысленный рассказ с нескрываемым скептицизмом.

Приблизившись, она роется в своей сумке. Другие дети, любители солнца, загорают, плещутся в воде, едят бутерброды с сосисками, играют в шахматы, и Тюльпан то и дело отпускает им словечко-другое или улыбку. Уж не знаю, с помощью какой уловки она убеждает Густава подойти ко мне, но вот он, заливисто рассмеявшись, бросается ко мне и сует мне в руку сине-бело-розовую помадку.

Я должен быть само очарование, изобразить восторг. Я должен сделать вид, что попробовал помадку, а остальное положить в карман, потом присесть на корточки и, словно по мановению волшебной палочки достав из воды ракушку, которая на самом деле давно лежит у меня в кулаке, вручить ее Густаву в награду за его подарок.

На все это Тюльпан реагирует радостным смехом — излишне радостным, но об этом Кролик и Лора тоже не узнают — и подзывает сына к себе: «Ну всё, милый, оставь хорошего товарища в покое».

Но Густав не спешит оставлять хорошего товарища в покое, к чему, собственно, и свелся мой остроумный рассказ, адресованный Кролику и Лоре. Шустрый мальчик ломает нам весь сценарий. Провернув удачный размен, он желает поближе познакомиться с хорошим товарищем.

— Тебя как зовут? — спрашивает он.

— Жан-Франсуа. А тебя?

— Густав. А твоя фамилия?

— Гамай.

— Тебе сколько лет?

— Сто двадцать восемь. А тебе?

— Пять. Ты, товарищ, откуда приехал?

— Из Метца, Франция. А ты?

— Я из Берлина, Германская Демократическая Республика. Хочешь послушать песню?

— Очень хочу.

Густав становится на мелководье по стойке «смирно» и, выпятив грудь, дарит мне детсадовскую песню благодарности советским солдатам, проливавшим кровь за социалистическую Германию. А в это время стоящая рядом мать спокойно развязывает поясок, раскрывает халат и, не спуская с меня глаз, демонстрирует мне голое тело во всем своем великолепии, потом не спеша снова завязывает поясок и присоединяется к моим щедрым аплодисментам маленькому исполнителю. Я пожимаю ему руку, а она глядит на меня как гордая мать, затем по-умному отступает на шаг и, подняв вверх правый кулак, отвечает на его коммунистический салют.

О великолепии ее нагого тела я также умалчиваю, а сам все это время прокручиваю в голове вопрос, который засел в меня занозой еще до того, как я пустился в это забавное повествование: вы-то, черт возьми, как пронюхали, что Тюльпан знала мое имя?

Глава 7

Уж не знаю, какая психическая волна заставила меня раньше времени бросить мои труды и вышвырнула из мрачноватой Конюшни в оживленный квартал Блумсбери, откуда я в бессознательном порыве двинул на юго-запад в сторону Челси. Унижение, безусловно. Разочарование, замешательство, само собой. Ярость, оттого что мое прошлое выкопали и швырнули мне в лицо. Вина, стыд, дурные предчувствия — в больших количествах. И все это, от отчаяния и непонимания, я обращаю против одного человека — Джорджа Смайли, сделавшегося недоступным.