Джон Карр – Ночь у вдовы-пересмешницы (страница 2)

С самой очаровательной улыбкой Стелла Лэйси подошла к конторке и просунула в окошко пять шиллингов.

– Книжечку марок, пожалуйста, – попросила она.

За конторкой Элли как раз сортировала утреннюю корреспонденцию, перед тем как передать ее почтальону. Обычно в такое время она обращала на посетителей не больше внимания, чем на черных тараканов. Но сегодня Элли пребывала в приподнятом настроении.

– Вам письмо, миссис Лэйси, – проорала она.

– Письмо? – удивленно пробормотала Стелла Лэйси.

Всем в Стоук-Друиде было известно, что за исключением тех периодов, когда ее дочь уезжала на учебу, писем она не получала, если не считать длинных конвертов, что приходили на ее имя раз в квартал от ее юриста в Лондоне.

Черные глаза Элли сверкали от удовольствия. Когда она улыбалась, казалось, что на ее лице нет ничего, кроме зубов.

– Вам письмо! – снова гаркнула она, помахав конвертом в воздухе. – Хотите сами забрать или пусть Джо его доставит?

– А-а… Я сама заберу. Спасибо большое.

Элли просунула письмо в окошко. Это был самый обычный почтовый конверт, на котором синими чернилами печатными буквами был аккуратно написан адрес. Миссис Лэйси посмотрела на него озадаченным и почти испуганным взглядом. Потом она осторожно вскрыла его: в конверте обнаружился единственный сложенный вдвое листок писчей бумаги.

Выдержав пару секунд, Элли Харрис подняла глаза и прогремела:

– Миссис Лэйси! Что это с вами?

В первый момент Стелла Лэйси покраснела как маков цвет, будто ей в лицо бросили оскорбление. Потом лицо ее покрыла бледность, и она словно постарела на несколько лет: казалось, ее пепельные волосы поблекли, а глаза запали.

– Только не эта книга, – пробормотала она. – Только бы не эта книга!

– Книга, миссис Лэйси? Книжечка марок?

Стелла ее будто не услышала. Наскоро сунув конверт в сумочку, она выбежала из почтовой конторы, тяжелая дверь которой с пыльной стеклянной панелью захлопнулась за ней с таким грохотом, что заглушила пронзительный крик Элли Харрис, которая размахивала оставленными Стеллой пятью шиллингами.

Это была первая из анонимок, что в последующие недели ливнем обрушились на обитателей Стоук-Друида. Даже теперь, когда все факты известны, полиция не может с точностью определить, сколько всего таких источающих яд писем было отправлено.

Кто-то из адресатов ограничивался нервическим смешком и с презрением бросал письмо прямиком в камин. Другие, не без колебаний, рвали послание на мелкие кусочки и боязливо рассовывали их по углам. Не то чтобы за серыми каменными фасадами и кружевными занавесками вершились ужасные преступления или творились грехи – нет! Ядовитое перо уязвляло людей по большей части ни в чем не повинных. «Это неправда, – убеждали себя они. – Но если другие поверят, что это правда?»

Так всегда и бывает с анонимками: большинство деревенских обывателей скорее умерли бы, чем решились признаться, что получили подобное письмо.

Пока тянулись эти недели, преподобный Джеймс Кэдмен Хантер, который хотел подружиться со всеми, видел на лицах окружающих выражение, напоминавшее закрытые ставнями окна. Несмотря на свою моложавость и резвую походку, преподобный Джеймс все-таки поднакопил кое-какой опыт. Он три года прослужил священником в одном из приходов лондонского Ист-Энда. Когда его дядя-епископ поспособствовал назначению Джеймса в Стоук-Друид – ему, служителю культа, беднейшему из бедных, жалованье в триста фунтов в год показалось роскошеством, – он понадеялся, что сумеет пробудить в прихожанах воодушевление и радость. Однако, как преподобный Джеймс поведал полковнику Бэйли ближе к концу июля, он заблуждался.

– Что же это такое?.. – сокрушался Джеймс.

У полковника Бэйли было два увлечения: живопись – маслом и акварелью, и военное дело – с древнейших времен и до Ганнибала. В тот момент он как раз старательно делал набросок акварелью у себя в саду.

– Дело не только в том, что они не удостаивают меня и словом, – продолжал преподобный Джеймс. – Они и между собой почти не говорят, а только бросают друг на друга косые взгляды. Это ведь чувствуется – будто что-то вот-вот…

– …Произойдет? – подсказал полковник Бэйли.

– Ну да. Но в чем же дело?

– Не знаю. – Полковник Бэйли, который никаких анонимок пока не получал, пожал плечами. Его кустистые седеющие брови сдвинулись к переносице. – Это гадание на кофейной гуще. Мне ничего не известно, ей-богу.

– Тогда, может, погадаем на кофейной гуще, сэр?

– Увольте, – отрешенно ответил полковник и вновь взялся за кисть.

С Джоан Бэйли, как ни странно, преподобный Джеймс не виделся с того памятного дня, когда они играли в теннис. Зато несколько раз он сталкивался с Марион Тайлер – хохотушкой-брюнеткой, охотно сообщившей, что ей сорок два года, но ни о каких странностях, происходивших в деревне, ничего не знавшей, как она уверяла. Но когда Джеймс отправился с визитом к писателю Гордону Уэсту, случился один довольно-таки неприятный эпизод.

Гордон Уэст занимался исключительно популярной литературой: писал приключенческие романы, которые британская публика просто обожала. Кроме того, он в совершенстве владел приемами радиосценариста. Когда Уэст сочинил ряд пьес для Би-би-си, программный директор возликовал, а опросы слушателей показали, что добрая половина Британских островов слушает пьесы Уэста. Писатель жил один в самом маленьком доме в парке, окружавшем имение. Его двухкомнатный коттедж из серого камня стоял среди фруктовых деревьев.

Преподобный Джеймс, который был наслышан об Уэсте как о человеке с деликатнейшими манерами, с улыбкой постучал в дверь коттеджа. Раздавшийся изнутри грубоватый голос его весьма удивил.

– Кто там? Входите!

В продолговатом кабинете, вдоль стен которого теснились книги, а также заграничные диковинки и экзотические безделушки, за письменным столом сидел Уэст. Стол располагался у выходившего на северную сторону окна с задернутой зеленой занавеской. Уэст что-то печатал на машинке. Человеком он был поджарым, среднего роста, лет тридцати пяти, с темно-каштановыми волосами, жгучими карими глазами и впалыми щеками. На нем был поношенный джемпер и фланелевые брюки. Навстречу гостю Уэст не поднялся.

– Мистер Уэст? – улыбнулся викарий. – Я Кэдмен Хантер, – представился он несколько извиняющимся тоном и оглядел комнату. – Я так полагаю, вы… э-э-э… пишете?

– Да, – кивнул Уэст, отрывая взгляд от машинки. – Я так полагаю, вы… э-э-э… проповедуете?

Повисла пауза.

– О, я стараюсь делать это как можно реже, – усмехнулся преподобный Джеймс. – Исключая те случаи, когда поднимаюсь на кафедру. – И затем он неожиданно добавил: – Боюсь, что не читал ни одного вашего произведения, знаете ли.

Уэст резко развернулся на стуле, откинулся на спинку, сложил руки за головой и вперил взгляд в своего гостя.

– Скажите-ка, мистер Кэдмен Хантер, – с любопытством произнес он, – а как бы вы ответили на подобное замечание?

– Простите, не понял…

– Ну, мне часто приходится слышать: «Боюсь, что не читал ни одного вашего произведения». Вот вы бы, например, что сказали? «Очень жаль»? Или, – рявкнул Уэст, – вы бы сказали: «Раз не читали, так имейте такт об этом не упоминать»?

– Любезнейший, я совсем не хотел вас обидеть.

– Чего уж там… Простите мой выпад.

Преподобный Джеймс тут же снова просиял:

– Вижу, вы страстный путешественник, мистер Уэст.

– Раньше я был таковым. Теперь – нет.

– А можно ли спросить, по какой причине?

– Почему же нельзя? Можно. Потому что путешествия – это сплошное разочарование. Все самое захватывающее, – и Уэст коснулся пишущей машинки, – выходит отсюда.

Преподобный Джеймс вновь улыбнулся. Поскольку присесть ему не предложили, он двинулся к камину, а по пути обратил внимание, что на каретке пишущей машинки хозяина лежит вскрытый конверт. На нем печатными буквами синими чернилами был аккуратно выведен адрес Уэста. Однако никакого значения этому викарий не придал.

Зато над каминной полкой он заметил маленький портрет, выполненный маслом: головка Джоан Бэйли. Картина явно принадлежала кисти художника более искушенного, чем дядя натурщицы. Светотень на ее пышных каштановых волосах, уложенных буклями по моде тридцать восьмого года, подчеркивала нежный оттенок ее кожи и делала еще более выразительным ее лицо: голубые глаза излучали пылкость, а полуулыбка манила чувственностью.

– Любопытно? – осклабился Уэст.

Однако преподобный Джеймс, кажется, и не заметил портрета. Он торопливо оглядел каминную полку, на которой располагались в ряд голова африканца, выполненная из высушенного дерева, головной убор индейского воина из племени команчей, два испанских кинжала шестнадцатого века, а также свернутое кольцом чучело гремучей змеи.

Если взять чучело в руку и слегка встряхнуть его, то оно начинало издавать зловещий стрекот – оригинальная придумка чучельника. Это и обнаружил викарий.

– Боже правый! – воскликнул он обрадованно. – Вот так да! – И обернулся.

Чучело змеи продолжало стрекотать: трр-трр-трр. Тут викарий, высокий и стройный в своем сером твидовом костюме и с пасторским воротничком, будто о чем-то вспомнив, выпучил глаза и поскорее положил змею обратно на полку.

– Согласен, – сухо заметил Уэст. – Но поскольку сегодня утром у меня дел невпроворот, я надеюсь, вы не обидитесь, если я попрошу вас заглянуть как-нибудь в другой раз?