Джон Харт – Путь искупления (страница 59)
– Быстро! Быстро! Быстро!
Ченнинг ощутила, как в прихожую врываются люди, но уже и сама двигалась с максимально возможной быстротой. Схватила телефон и со всех ног помчалась влево.
– Движение! В коридоре!
Кто-то истошно завопил: «Стоять!!!», но она не остановилась. Проехавшись на пятках, влетела в ванную; захлопнула за собой дверь, задвинула шпингалет. Перед тем, как взломать и эту дверь, они осмотрят дом, но дом совсем маленький, и она сразу набрала номер.
Один гудок.
Два.
Ченнинг просто кожей ощущала людей, столпившихся в тесном коридоре. Полная неподвижность, молчание.
«Пожалуйста, ну пожалуйста…»
Из трубки послышался третий гудок, и Ченнинг услышала щелчок. Начала было открывать рот, но тут дверь словно взорвалась, и мир вокруг моментально превратился в дикую мешанину обнаженных стволов, разгоряченных мужчин и истошных воплей.
Как ни гнала Элизабет до этого, но теперь, свернув с раздолбанной шоссейки на автомагистраль штата, превысила просто-таки все мыслимые скоростные пределы. Попутные машины так и проскакивали мимо, когда стрелка спидометра подползла к ста пяти[32]. Встречный ветер так завывал, что она едва могла думать. Да и о чем она вообще могла сейчас думать?
Ченнинг не отвечала.
Истошный визг. Потом мертвая тишина в трубке. Но она успела и еще кое-что услышать. Грубые голоса, крики, треск ломающегося дерева.
Элизабет набрала свой домашний номер, но услышала лишь короткие гудки – трубка снята с аппарата. Еще раз попробовала вызвать мобильник девушки, тоже без толку.
– Черт!
Три попытки. И три раза облом.
В полном отчаянии Элизабет позвонила Бекетту.
– Чарли!
– Лиз, да где ты, черт возьми?! Только не езжай домой! – Он орал, чтобы быть услышанным. – Не езжай домой!
– Что? Почему?
– Гамильтон и Марш… – Она не уловила пару фраз, но тут его голос прорезался опять: – Случайно выяснилось. У них есть судебное решение о привлечении тебя к уголовной ответственности, Лиз. Двойное убийство. Мы сами только что узнали.
– А как насчет Ченнинг?
– Лиз… – Шипение и треск помех на линии. – Не вздумай…
– Что-что?
– Полиция штата перекрыла нам…
– Чарли! Постой!
– Даже не вздумай, блин, ехать к себе домой!
В оцепенелом недоверии Элизабет нажала на «отбой». Дело было не в судебном ордере и не в том, что ее собирались арестовать. В доме – копы из полиции штата, и там же девушка, которая спасла ей жизнь, Ченнинг, которой всего восемнадцать, которая совершенно опустошена и готова признаться в чем угодно. И прошло уже целых пять минут…
– Слишком много!
Она все понукала старый автомобиль, и стрелка спидометра полезла дальше. Сто десять, сто пятнадцать… Элизабет, внимательно отслеживая тихоходов и копов на дороге, крепко вцепившись в руль, шептала свою первую настоящую молитву за многие годы.
«Господи, прошу тебя…»
Но когда она наконец туда добралась, все было кончено. Элизабет поняла это еще за квартал – ни света в доме, ни машин, ни копов, ни какого-либо движения. Однако подлетела, не сбавляя хода, и только перед поворотом к дому резко ударила по тормозам.
– Ченнинг!
Пробежала по двору, увидела следы шин в траве и дверь, выломанную из косяка. Взлетев на крыльцо, ударила в дверь плечом, ощутила, как та закачалась на единственной уцелевшей петле. Внутри увидела сдвинутую с обычных мест мебель, грязные следы на полу и дверь ванной комнаты, тоже сорванную с петель.
Опоздала!
И все это действительно происходит!
Тем не менее хорошенько осмотрела дом. Спальни. Чуланы. Хотела найти девушку – может, та где-нибудь спряталась или сумела улизнуть во двор. Но лишь обманывала сама себя и знала это. Ордер был не на имя Ченнинг, но у них имелась еще и та повестка, и Гамильтон с Маршем просто не могли ею не воспользоваться – наверняка сейчас уже с ней беседуют.
«Что произошло тогда в подвале?»
«Кто нажимал на спусковой крючок?»
Словно в тумане, Элизабет выбралась наружу, прикрыла за собой дверь, кое-как заклинила, чтобы больше не открывалась. Девушка у них, и она будет говорить. Неважно, по какой причине – из-за чувства вины, по наивности или из желания помочь Элизабет, – но Ченнинг неминуемо расколется.
Этого ни в коем случае нельзя допустить.
Стрельба была с чересчур уж сильным политическим и расовым душком. Они показательно распнут ее, чтобы преподать урок остальным.
– Я видел, как это произошло.
Голос донесся из-за живой изгороди, и Элизабет узнала своего соседа справа, пожилого дядьку с универсалом «Понтиак» семьдесят второго года, который он так любовно надраивал по выходным, будто тот был сделан из чего-то более изысканного, нежели обычные сталь и краска.
– Мистер Голдман?
– Душ двадцать их тут было, наверное. Автоматы, бронежилеты… Фашисты проклятые! – Он мотнул головой на сорванную дверь. – Соболезную.
– Тут была одна девушка…
– Да, маленькая такая. Два жирных накачанных мерзавца выволокли ее из дома.
– Вы ее видели?
– Трудно было такое не заметить, вообще-то, – висит такая между ними, глаза горят, вся красная и брыкается, точно мул.
Какую-то трудную секунду Элизабет совершенно не представляла, что делать. В отдел ехать нельзя, на ее голову выписан ордер. Теперь даже Дайеру не под силу ей помочь. У Гамильтона с Маршем есть судебное решение о возбуждении уголовного дела. А значит, ее мгновенно прихватят и бросят в кутузку. Даже если она выиграет судебный процесс – что сомнительно, – то пресса всей страны вымажет ее в грязи, порвет на куски, сожрет и выплюнет. Народ озлоблен, а она – очередной коп, который оказался с оружием в руках не на той стороне конфликта. По-другому и быть не может – с четырнадцатью-то пулями, застрявшими в полу.
И это еще самый лучший вариант развития событий.
В худшем, Ченнинг все выложит. А значит, сейчас важно время, причем не то, что измеряется днями. Сейчас все решают в лучшем случае часы, подумала она. Если вообще не минуты.
«Будет ли девушка в принципе бороться?»
Охвативший было Элизабет паралич с треском сломался, словно стеклянный прут. Она завела машину и, не успев еще доехать до первого перекрестка, уже общалась по телефону с отцом Ченнинг. Он, может, и способен сдвинуть горы и повернуть реки вспять, но адвокаты у него в Шарлотте. Понадобится время. Так что в итоге она направилась в единственное место, куда был смысл ехать, – за город, за реку. Разросшиеся декоративные кусты изрядно поободрали краску с несущейся напролом машины, но старого адвоката она нашла сидящем в том же самом кресле на том же самом крыльце. Он рассыпался было в любезностях, но Элизабет заставила его замолчать, не успел он еще подняться с кресла.
– Нет времени, Фэрклот! Просто послушайте, пожалуйста!
Начала она слишком торопливо, слишком сбивчиво.
– Остынь, Лиз. Переведи дух. Что бы там ни приключилось, мы с этим управимся. Присядь. Давай с самого начала.
– Только все это строго конфиденциально.
– Нет проблем. Можешь рассматривать меня как своего адвоката.
– У вас же нет лицензии.
– Тогда просто как друга. – Элизабет нерешительно замешкалась, но он тут же продолжил, не спеша и тщательно подбирая слова, чтобы до нее как следует дошло. – Все, что ты мне скажешь, уйдет в могилу вместе со мной, если только твои инструкции не будут иными. Тебе не удастся меня чем-то шокировать или принудить к каким-то действиям, помимо союзнических.
– Я не одна рискую.
– Ты просто не поверишь, какие секреты я до сих пор храню, моя дорогая, после полусотни-то лет в коллегии… В чем бы ни была твоя проблема, ты пришла по нужному адресу.
– Ну хорошо. – Сделав глубокий вдох, Элизабет сосредоточилась на его руках, на университетском перстне, морщинистой пергаментной коже. Слушал он очень внимательно, и постепенно она выложила ему абсолютно все, не сводя глаз с его скрюченных пальцев. Ее слова словно поднимались из какого-то сумрачного, очень далекого места. Начала она с повестки, выписанной на имя Ченнинг, и судебного решения о привлечении к уголовной ответственности на собственное имя, а потом перешла к ужасной правде относительно того, что на самом деле произошло в подвале на Пенелоуп-стрит. Это было больно – словно выставили голой на мороз, – но времени для стыда или жалости к себе уже не оставалось. Она рассказала ему все от и до и продемонстрировала собственные запястья, чтобы показать, что все это и в самом деле реальность. Он перебил ее, только когда прошептал:
– Бедное ты мое дитя…