Джон Харт – Путь искупления (страница 57)
«Джулия, прошу тебя…»
Остальное было практически неразличимо. Долгие минуты одно и то же, вот уже почти целый час, и все это время Гидеон лежал, совершенно не двигаясь и чувствуя всю ту же странную щемящую жалость. С чего бы? Занавески задернуты, так что в палате темно; отец – скорее силуэт, чем реальный человек. Длинные руки, судорожно обнимающие колени. Спутанные волосы и острые локти. Гидеон видел этот силуэт на протяжении тысяч ночей, но этот почему-то казался каким-то другим. Старик словно стал более твердым и угловатым, в его позе сквозило совершеннейшее отчаяние. Дело было в словах, которые он неразборчиво бормотал? В том, как он произносил ее имя? Он сейчас…
– Папа?
В горле у Гидеона совершенно пересохло. В том месте, куда угодила пуля, – мерзкая тупая боль.
– Папа?
Силуэт в углу тихо пошевелился; Гидеон увидел, как глаза закатились к нему и блеснули, словно два булавочных прокола. Чем дальше, тем все более и более странным это казалось. Две секунды. Пять. А потом отец разогнулся во тьме и включил лампу.
– Я здесь.
Его вид потряс мальчика. Отец был не просто взлохмаченным, а седым, кожа повисла у него на лице, словно за несколько дней он потерял фунтов двадцать. Гидеон уставился на глубокие морщины на щеках отца, на еще более страшные в уголках глаз.
Отец был зол.
Вот в чем разница.
Его отец был суров, полон горечи и зол.
– Что ты делаешь? – спросил Гидеон.
– Смотрю на тебя и чувствую стыд.
– По тебе не скажешь, что ты чувствуешь стыд.
Его отец встал, и на Гидеона пахну́ло запахом мочи. Небрит. Волосы сальные.
– Я знал, что ты затеваешь. – Отец положил руку на спинку кровати. – Когда увидел ствол у тебя в руке, все понял.
Гидеон моргнул – и тут же представил себе лицо отца в тот момент, высохший венок у него в руках…
– Так ты
– Я хотел, чтобы он умер! Какую-то минуту мне казалось, что совершенно неважно, как это произойдет – ты его убьешь или я. Когда увидел тебя с револьвером, то подумал – ну, может, так и надо. Просто мысль промелькнула. Вот так вот, взяла и промелькнула. – Он щелкнул пальцами. – Но потом ты убежал и так чертовски быстро скрылся из виду…
– Так ты и вправду настолько его ненавидишь?
– Конечно же да – и его, и твою мать.
В этих словах опять проглянула злость, и не только на Эдриена. Гидеон пробежался по последнему часу у себя в голове: то, как отец снова и снова повторял ее имя, втыкал его, словно нож.
– Ты и ее ненавидишь?
– «Ненависть» не совсем подходящее слово – я слишком сильно ее для этого любил. Но это не значит, что я могу забыть или простить.
– Что-то я не понимаю…
– А и не надо. Мальчишке совсем ни к чему это понимать.
– Как ты мог ее ненавидеть? Это же твоя жена!
– Разве что на бумаге.
– Хватит говорить загадками, ладно?
Гидеон приподнялся на кровати, и под повязками сразу растеклась мучительная боль. Впервые в жизни он поднял голос на отца или вообще хоть как-то выказал свое раздражение. Но его столько скопилось внутри – на жалкий замызганный дом, отвратную еду, вечно пребывающего неизвестно в каких далях отца… Но в основном все-таки на молчание и фальшь, на то, как его отец пропивал последние мозги, и что при этом у него хватало пороху ругаться и ворчать, когда появлялась Лиз – помочь с домашним заданием или просто убедиться, что в холодильнике есть молоко. И вот теперь он толкует о чем-то, существовавшем только «на бумаге», будто и сам не был в некотором роде бумажным человеком!
– Мне уже четырнадцать, но ты все равно меня игнорируешь, когда дело доходит до мамы!
– Неправда!
– Нет, это так! Ты всегда только отворачиваешься, когда я спрашиваю, что случилось, или как она умерла, или почему ты иногда на меня так смотришь, будто и меня тоже ненавидишь… Ты злишься, что я не убил его?
– Нет. – Его отец сел, но напряжение нисколько его не отпустило. – Меня злит, что Эдриен жив и на свободе, а твоя мама по-прежнему мертва. Я сам не свой от того, что ты получил пулю и сейчас находишься здесь и что, когда до этого дошло, ты оказался единственным из нас двоих, у кого хватило духу посмотреть ее убийце в лицо и сделать то, что нужно было сделать.
– Но я ведь ничего не сделал!
– Не в этом суть, сынок. Суть в том, что ты взял в руки ствол, а я был всего лишь куриным дерьмом, которое позволило тебе это сделать! Эдриен Уолл украл у меня все, чем я дорожил. А теперь я смотрю на тебя, такого всего простреленного и маленького, но мне кажется, что из нас двоих на самом деле маленький – это я сам. И почему же? Да потому, что я увидел тебя с тем револьвером – и где-то в глубине души все эти десять секунд был тряпкой. Десять проклятых секунд! Ну как мне теперь не терзаться, не оглядываться постоянно назад, не задыхаться от гнева, который из всего этого произрастает?
Гидеон слышал эти слова, но думал, что все это чушь собачья. У отца было целых полночи, чтобы остановить его. Он мог поехать к тюрьме, поехать к тому бару…
– Ну а моя мать? – спросил мальчик. – Чем она-то тебя так бесила?
– Твоя мать… – Отец Гидеона полностью отвернулся, а потом вытащил из кармана бутылку и осушил ее сразу на треть. – Когда у нас начинались напряги, мы могли пойти в ту церковь и помолиться. Тебе-то неоткуда об этом знать, но мы так делали. Когда ссорились из-за денег, или из-за тебя, или… насчет других вещей. Мы стояли на коленях, держались за руки и просили Господа придать нам сил или решимости, или чего там, блин, нам еще не хватало. Мы венчались в этой церкви, и тебя в ней крестили. Я всегда считал, что, если какое-то место и способно нас исправить, так это именно оно. Твоя мать была с этим не согласна, но ходила туда со мной, просто чтобы меня уважить. Черт! – Покачав головой, он уставился на бутылку. – Она становилась на колени возле алтаря и произносила все эти слова, только чтобы уважить меня!
– Я все равно не понимаю…
– Тогда я скажу тебе одну последнюю вещь, и на этом закончим. Как бы я ни любил твою мать и какой бы красавицей она ни была… – помотав головой, он осушил бутылку до дна. – Эта женщина, мля, была далеко не святой!
После стычки с отцом Элизабет оставила Ченнинг в доме и нацелила капот старого автомобиля на всякие глухие окольные дороги, что в изобилии раскинулись по всей стране. Так бывало с тех пор, когда она была еще совсем юной девчонкой: противостояние, а потом скорость – иногда на несколько часов, а то, и не раз, на несколько дней. Соседний штат. Соседний округ. Неважно. Встречный ветер трепал волосы, выдувая из головы дурные мысли. Визжал мотор. Но неважно, насколько быстро или насколько далеко она заезжала – ехать было все равно некуда, и никакая финишная черта не ждала впереди. Все то же пустое бессмысленное бегство – все та же гонка с самой собой, и когда они заканчивались, мир Элизабет вновь становился не более чем тем, что он представлял собой по словам отца: примитивным сочетанием насилия, работы и ее увлечения Эдриеном Уоллом. Может, он действительно был прав насчет ее жизни. Которую однажды назвал совершенно лишенной смысла, блужданием по мраке. Теперь она размышляла обо всем этом – о своих решениях, о прошлом и о том ребенке, которого ей уже больше никогда не зачать.