Джон Харт – Путь искупления (страница 56)

– А вот про это ты готова поговорить?

Отец вытащил с переднего сиденья стопку фотографий и бросил на капот машины. Подобрав их, Элизабет внезапно ощутила дурноту.

– Где ты их взял?

– Их передали твоей матери, – отозвался он. – Страдания которой теперь воистину безутешны.

Элизабет быстро перебрала снимки, хотя и так знала, что на них изображено. Снято на вскрытии и в подвале – полноцветные, четкие, графичные.

– Полиция штата? – Ответ она ясно прочитала на лице отца. – Что им было надо?

– Их интересовало, не было ли каких странностей в твоем поведении, не признавалась ли ты в чем-то, не выражала ли сожаление…

– И ты позволил показать такое маме?!

– Не злись на меня, Элизабет, когда до всего этого нас довел лишь твой собственный выбор.

– Она как?

– Твоя гордыня и бунтарский характер…

– Папа, прошу тебя!

– Твоя одержимость насилием, правосудием и Эдриеном Уоллом…

Вещал преподобный достаточно звучно, и Элизабет опасливо обернулась на дом, зная, что Ченнинг наверняка все слышит.

– Будь добр, на полтона ниже.

– Ты действительно убила этих людей?

Она выдержала его взгляд, ощутив всю тяжесть его порицания. Такое всегда было между ними, и всегда будет. Старость и молодость. Закон Божий и людские законы.

– Ты действительно пытала и убила их, как уверяет полиция штата?

Он был высокий, прямой как палка и был готов поверить в худшее. Элизабет захотелось выложить правду – хотя бы для того, чтобы доказать его неправоту, – но она тут же подумала о девушке в доме у себя за спиной, припомнила, каково это – оказаться совершенно беспомощной в темноте, опять оказаться ребенком и почти что до самого конца сломленной. Ченнинг спасла ее от этой участи, от чудовищ, которые набрасываются на людей в ночи, и от эмоций, изливавшихся из всего ее тела подобно крови. Это было гораздо важнее отца, ее собственной гордости или чего-либо другого, так что Элизабет тоже распрямила спину.

– Да, убила. – Она сунула снимки обратно отцу. – И сделала бы это еще раз.

Он глубоко вздохнул – раздраженно, разочарованно и тоскливо.

– Сожаление тебе не знакомо?

– По-моему, в этой части мне известно побольше, чем большинству остальных.

– И все же ты как будто горда собой…

– Я всего лишь такая, какой меня создали Бог и мой отец.

Это были горькие слова, и он отвернулся от них. Его дочь – убийца, упорствующая в своем грехе. Вот была правда, какой он ее видел.

– И что мне сказать твоей матери?

– Скажи, что я люблю ее.

– А насчет всего остального? – он имел в виду фотографии, саму Лиз и ее признание.

– Ты однажды сказал капитану Дайеру, что трещины во мне столь глубоки, что даже свет Божий не способен достичь дна. Ты действительно в этом уверен?

– Я уверен, что ты буквально в крошечном шаге от того, чтобы свалиться прямиком в преисподнюю.

– Тогда нам и обсуждать нечего. Так ведь?

– Элизабет, прошу тебя…

– Пока, папа.

Она открыла ему дверь машины, и все закончилось между ними плохо. Отец последний раз бросил взгляд на ее лицо, а потом устало кивнул и пробрался за руль. Элизабет проследила, как он сдает задним ходом на пустую улицу и уезжает прочь. Когда машина скрылась из виду, посмотрела на окно ванной, а потом прошла по двору и опять уселась на крыльце.

Когда вышла Ченнинг, на той была та же самая одежда, но волосы были влажными, а лицо раскраснелось от жара. Она не сводила глаз с пыльного пола, и вот тогда-то Элизабет все поняла.

– Ты все слышала?

– Урывками. Я не собиралась подслушивать.

– Ничего страшного, если б и подслушивала.

– Я тут гость. Я не стала бы этого делать. – Девушка шмыгнула носом и показала огромные глаза. – Это был ваш отец?

– Да.

– Вы соврали мне, – сказала Ченнинг.

– Знаю, что соврала. Прости.

– Вы сказали, что никогда не говорили ему, что тот парень с вами сделал.

– Ты расстроена.

– Я думала, мы друзья, что вы все понимаете…

– Да, мы друзья. И я все понимаю.

– Тогда почему?

– Почему соврала?

Ченнинг кивнула, а Элизабет немного помедлила, поскольку некоторые двери трудно открыть, а другие – невозможно закрыть. А когда заговорила, это было проделано очень мягко и осторожно.

– Я выросла практически в церкви своего отца, – начала она. – Выросла на молитве, воздержании и почтении к родителям. Это было довольно безрадостное детство, но в одно я верила истово – в Божью любовь и мудрость своего отца. Я не сознавала, насколько отгорожена от всего и была настолько наивна, что нынешним детям просто такого не понять. У нас не было ни телевизора, ни Интернета, ни компьютерных игр… Я не ходила в кино, не читала художественных книжек, не думала про мальчиков, как могла бы на моем месте любая семнадцатилетняя девчонка. Моей семьей была церковь, и с нею мы были наиболее близки. Понимаешь меня? Там я была как за каменной стеной. Или как на острове, когда кругом вода.

Ченнинг кивнула, и Элизабет развернула кресло, чтобы оказаться с ней лицом к лицу.

– После того, как на меня напал Харрисон, я целых пять недель ничего не говорила отцу, – да и потом сказала лишь потому, что у меня не было иного выбора. Хотя когда все-таки сказала, то почувствовала себя совсем маленькой и грязной. Я хотела, чтобы он все исправил, чтобы сказал мне, что все у меня будет хорошо и что я не сделала ничего плохого, что в этом не было моей вины. А главное, мне хотелось, чтобы Харрисон как следует отплатил за то, что сделал.

– А он?

– Отплатил ли? Нет. Мой отец вызвал его в церковь и заставил нас молиться – вдвоем, бок о бок. Мне хотелось правосудия, а мой отец желал некоего великого искупления. Так что мы провели пять часов на коленях, упрашивая Бога простить то, что простить невозможно, исправить то, что никогда нельзя исправить. Через два дня я пыталась покончить с собой в том карьере. Мой отец так и не обратился в полицию.

– Потому-то вы и не ладите?

– Да.

– Похоже на что-то большее… Столько лет прошло, а между вами по-прежнему такая ненависть…

Элизабет уставилась на девушку, восхищенная ее прозорливостью.

– Да, есть и большее. Почему мы не разговариваем. Почему я хотела спрыгнуть в карьер.

Элизабет встала, поскольку, даже после стольких лет, это по-прежнему была самая суть – пульсирующая, налитая кровью сердцевина.

– Тогда я забеременела, – призналась она. – Он хотел, чтобы я оставила ребенка.

17

Гидеон очнулся на больничной койке в полутьме и холоде окружающей его палаты. Первую секунду ничего не соображал, а потом припомнил все с идеальной четкостью: утренний свет и лицо Эдриена, боль от ударившей в тело пули, спусковой крючок, словно упершийся во что-то под пальцем. Даже прикрыл глаза от разочарования, а потом прислушался к голосу, поднимающемуся из угла палаты. Это был его отец, который в основном вел себя спокойно, но далеко не всегда. Услышав неразборчивое бормотание и какие-то бессвязные слова, Гидеон только подивился, с чего это вдруг сердце неожиданно кольнула жалость. Если не считать боли от огнестрельной раны и кровати, на которой он сейчас лежал, ровно ничего не изменилось с той ночи, когда он отправился убивать Эдриена. Его отец по-прежнему никчемен и пьян и все так же разговаривает с мертвой женой.

«Джулия», – слышалось ему.