Джон Харт – Путь искупления (страница 39)
– А так мы могли бы сказать, что это была самооборона.
Лица Ченнинг коснулся проблеск надежды, но никто из присяжных не сумел бы до конца понять того, что там действительно произошло. Им самим надо было оказаться там, самим увидеть Ченнинг, голую и чумазую в неверном свете свечи, увидеть кровь, капающую у нее с пальцев, увидеть ее изломанный рот, следы укусов на коже…
Судебный процесс заставит ее пережить все это снова и снова, на публике и под протокол. Элизабет достаточно часто доводилось бывать на судебных разбирательствах по делам об убийствах и изнасилованиях, чтобы понимать всю мощь их разрушительной природы. Давать показания приходится днями и неделями, и процесс выпотрошит из девушки все то чистое и невинное, что в ней еще оставалась. Это запятнает ее на всю жизнь, пусть даже если ее вдруг каким-то чудом оправдают.
Элизабет как наяву могла представить себе речь обвинителя. «Восемнадцать выстрелов, дамы и господа. Не три, не четыре и не шесть! Восемнадцать пуль, нацеленных так, чтобы причинить максимальную боль, чтобы карать и мучить…» Ее станут преследовать, словно затравленного зверя, поскольку в головах у всех засядет только одно: политическая подоплека всей этой истории да жуткие фотографии.
– Обещай мне, Ченнинг. Поклянись, что никогда никому не скажешь.
– Я не знаю, кто я.
– Не говори такого.
– А можно мне лечь с вами?
– Делай что угодно. – Элизабет обняла ее, давая волю эмоциям. – Все, что угодно.
Она отвела Ченнинг в угловую спальню, уложила на большую кровать с левой стороны. Никакой крутой девчонки не осталось – ни гнева, ни притворства, ни уязвленной гордости. Они были просто теми, кто сумел выжить – сестрами, и, как сестры, без лишних слов забрались в одну и ту же постель.
– Ты плачешь? – тихонько спросила Элизабет.
– Да.
– Все будет хорошо. Я обещаю.
Ченнинг потянулась к ней и положила два пальца на спину Элизабет.
– Так ничего?
– Все нормально, лапочка. Давай спи.
Это прикосновение, наверное, помогло, поскольку Ченнинг действительно заснула; поначалу поверхностно, а потом стала дышать медленно и ритмично. Элизабет чувствовала близость девушки, тепло ее кожи. Ощущала неподвижность этих двух пальцев, и ее собственное дыхание расслабилось.
Ноющее сердце замедлило бег.
Карусель остановилась.
12
Бекетт терялся в догадках, как помочь напарнице. Элизабет не просто испытывала боль, но и полностью замкнулась в себе. Такой страдающей он ее еще никогда не видел. Обычно она была полноправной хозяйкой в своем деле. Касалось ли оно уличных разборок или политики – вообще во всех решениях, которые только приходится принимать копу. Ей уже не раз случалось делать трудный выбор, и она справлялась с этим без всяких рефлексий, уверенно и непоколебимо. Даже мужчины, с которыми она встречалась, всегда словно находились в тени ее незыблемого чувства собственного «я». Это она устанавливала правила и задавала тон – объявляла, когда это начнется и когда закончится. Некоторые думали, что в жилах у нее течет ледяная вода, но Бекетта это не обманывало. Факт был в том, что многое она воспринимала гораздо острее большинства других, но прекрасно умела это скрывать. Это настоящее искусство выживания, ценное качество; но то, что случилось в том чертовом подвале, лишило ее этого преимущества напрочь. Теперь она превратилась буквально в ходячий нерв – каждый кусочек открыт на всеобщее обозрение, и Бекетт терялся в догадках, как ее можно защитить. Удержать подальше от тюрьмы. Удержать подальше от Эдриена. Это если говорить о самых очевидных вещах.
«А как насчет всего остального?»
Было уже довольно поздно, когда он остановил машину возле дома, которым владели родители Ченнинг. Ему не полагалось находиться здесь – адвокаты достаточно четко дали это понять, – но правду о том, что произошло в подвале, знали лишь два человека, а Лиз отказывалась говорить.
Оставалась девчонка.
Проблема заключалась в том, что отец ее был богат, обладал множеством связей и надежно укрылся за стеной из законников. Даже копы из полиции штата не сумели ее преодолеть. Вообще-то это был один из самых больших вопросов. Почему девушка упорно молчит? Адвокаты заявляли, что это будет для нее чересчур травматично, и, наверное, в чем-то были правы. У Бекетта у самого дочери. Он прекрасно все понимал и сочувствовал.
«Но все же…»
Он присмотрелся сквозь густо заросший деревьями сад – разглядел камень, кирпич и желтоватый свет. С отцом Ченнинг ему уже доводилось встречаться несколько раз сразу после исчезновения девушки. Конечно, не полный говнюк, но больно уж любит менторскую присказочку «послушайте-ка» – типа: «а теперь послушайте-ка меня, детектив». Но это могло объясняться просто беспокойством отца за дочь, а Бекетт не собирался осуждать человека за то, что тот старается защитить семью. На его месте он делал бы то же самое. Ради жены. Ради детей. Если им будет грозить что-то действительно серьезное, он порвет на клочки весь город.
Вырубив мотор, Бекетт прошел по загибающейся дугой подъездной дорожке к переднему крыльцу. В воздухе висел запах гари. Музыка, которая просачивалась сквозь стекла, резко оборвалась, когда он позвонил в дверной звонок. В наступившей тишине стал слышен треск цикад.
Дверь открыла мать Ченнинг.
– Детектив Бекетт! – Она была в дорогом платье и выглядела откровенно заторможенной.
– Миссис Шоур… – Та оказалась миниатюрной и симпатичной, слегка выветренной версией своей дочери. – Простите, что так поздно вас беспокою.
– Ну разве это поздно…
– Я надеялся переговорить с вашей дочерью.
Мать Ченнинг заморгала и покачнулась. Бекетт испугался, что она вот-вот упадет, но женщина вовремя оперлась рукой о стену.
– Кто это, Маргарет? – послышался голос с лестницы в глубине просторной прихожей.
Женщина неопределенно махнула рукой.
– Это мой муж.
Отец Ченнинг появился в спортивных шортах и футболке, весь пропотевший. На нем были боксерские туфли, кулаки замотаны матерчатой лентой.
– Он хочет поговорить с Ченнинг.
На сей раз это прозвучало совсем неразборчиво. Мистер Шоур тронул плечо жены.
– Каждый страдает по-своему, детектив. Заходите.
Бекетт проследовал за ним через просторную, словно театральное фойе, прихожую в кабинет, уставленный книжными шкафами и тем, что Бекетт счел весьма дорогостоящими предметами искусства. Подойдя к мини-бару, мистер Шоур налил в высокий стакан минералки, добавил льда.
– Налить вам что-нибудь?
– Нет, спасибо. Так вы боксируете?
– В юности. Обустроил себе спортзал в подвале.
Трудно было не восхититься. В свои пятьдесят с гаком лет Эльзас Шоур мог похвалиться мускулистыми ногами и широченными плечами. Если где-то среди мышц и скрывался жир, то Бекетт таких мест не приметил. А вот то, что он все-таки увидел, так это два больших лейкопластыря – один высовывался из-под рукава рубашки, другой пристроился высоко на правой ноге. Бекетт показал рукой.
– Поранились?
– Вообще-то обжегся. – Шоур покрутил воду в стакане и мотнул головой куда-то на зады дома. – Происшествие с грилем. Глупость, на самом-то деле…
Бекетт подумал, что это вранье. По тому, как тот это произнес. По тому, как забегали у него глаза. Приглядевшись получше, приметил опаленные кончики пальцев и проплешины на обеих руках, где волоски сгорели до основания.
– Вы сказали, каждый страдает по-своему. А что вызывает у вас страдания?
– У вас есть дети, детектив?
– Две девочки и сын.
– Девочки! – Шоу прислонился к массивному письменному столу и горестно улыбнулся. – Девочки – это особый дар для любого отца. То, как они смотрят на тебя, то, как верят, что нет таких проблем, с которыми ты не способен управиться, что нет таких угроз в мире, от которых ты не в состоянии их защитить… Искренне надеюсь, что вам никогда не доведется увидеть, как выражение полнейшего доверия исчезает из глаз ваших дочерей, детектив.
– Такого не будет.
– Настолько в этом уверены?
Лицо Шоура исказила еще одна натянутая улыбка.
– А сколько им сейчас, вашим дочерям?
– Семь и пять.
– Тогда давайте расскажу, как это происходит. – Отставив стакан, Шоур выпрямился во весь свой немалый рост, крепко расставив похожие на бревна ноги. – Вы строите свою жизнь и ближайшие планы и думаете, что предусмотрели абсолютно всё, что предприняли все возможные шаги, чтобы защитить тех, кого любите. Своего ребенка. Вы ложитесь спать в полной уверенности, что вы неприкасаемы, – а в один прекрасный день просыпаетесь с осознанием того, что сделали недостаточно, что стены не так крепки, как вам думалось, или что люди, которым вы безоговорочно доверяли, на самом деле не стоят никакого доверия, в конце-то концов. В чем бы ни была ошибка, вы осознаете это слишком поздно, чтобы можно было хоть что-то изменить.
Шоур кивнул сам себе, словно представляя себе Ченнинг в те самые юные годы, в семь и в пять, полную доверия.
– Привести дочь домой живой – это вовсе не то же самое, что привести ее домой такой же, какой она была. Многое из того ребенка, которого мы знали, безвозвратно ушло. Это составило для нас сложность, для матери Ченнинг в особенности. Вы спросили, почему мы страдаем. Я бы сказал, что такой причины вполне достаточно.
Скрытое в этих словах послание казалось сердечным и искренним, и все же Бекетт не был уверен, что до конца поверил этому представлению. Оно казалось каким-то слегка отрепетированным, малость заранее заготовленным. Суровость и неодобрение. Решительно выпяченный подбородок. Хотя то, что он сказал, было правдой. Каждый действительно страдает по-своему.