Джон Гвинн – Злоба (страница 122)

– Краф, – прошептал Корбан.

– Кор-р-рбан, – каркнул ворон. – Кор-р-рбан.

– Клянусь зубами Азрота, – прошипел побледневший Кэмлин. – Этот ворон только что заговорил как человек?

– Да, – неожиданно для себя заулыбался Корбан. – Это Краф, ворон Брины.

– Бр-р-рина, Бр-р-рина, Бр-р-рина… – забормотал Краф и запрыгал с лапы на лапу.

– Должно быть, она его послала, чтобы он нас нашел.

– За мной, за мной, за мной, за мной… – каркнул ворон, взмахнул крыльями, взлетел и приземлился на другую ветку в тридцати шагах от них. – ЗА МНОЙ! – проскрипел Краф.

– У него явно терпение Брины, – сказал Корбан.

Их отрядец поспешно собрался и отправился вслед за Крафом.

Остальная часть дня прошла по той же схеме: они следовали за вороном, а он порхал впереди, то и дело отдыхая на ветвях, чтобы люди не отставали. Корбан утратил понятие о времени, направлении и расстоянии, но с наступлением сумерек Кэмлин объявил, что они покрыли немалый путь и приближаются к великаньему тракту.

– Этот старый ворон все никак не остановится, – сказал Мэррок, наблюдая, как Краф исчезает во мраке. Они всё шли, двигаясь за Кэмлином, и вскоре ступили на дорогу. Над головой появились проблески неба, усеянного первыми вечерними звездами. Ускорившись, они продолжили путь в темноте, но вскоре впереди послышался цокот копыт. Они немедленно свернули с дороги, однако немного погодя Эдана уже бежала вперед, зовя Бренина, – король ехал во главе колонны, а рядом возвышалась широкоплечая фигура Пендатрана.

Корбан и остальные вышли из-за деревьев, Мэррок и Галион вынесли Алону. Мимо пронеслись два десятка всадников и выстроились цепочкой на дороге. Другие окружили их, спрыгивая с лошадей и приветствуя их ликующими криками. Корбан вдруг почувствовал непреодолимую усталость и головокружение. Потом подошел Таннон, стиснул их с Кивэн в крепких объятиях. Когда Корбан поднял глаза, по щекам у кузнеца бежали слезы, а там слезами залился и он сам, и Кивэн. Таннон снова притянул их к себе, чуть не переломав им кости, принялся целовать и ерошить им волосы.

Когда они разлепились, Таннон схватил Гара за руку воинским захватом, заключил управляющего конюшен в объятия и хлопнул его по спине.

Оглядевшись, Корбан увидел Брину – знахарка сидела на корточках рядом с Алоной, а Краф восседал на луке ее седла. Затем ратники быстро связали более прочные носилки, и вскоре они уже садились на лошадей.

Да, отряд, выехавший им на подмогу, привел и лошадей, и вот они уже направлялись по великаньему тракту под защиту крепостных стен.

Брина отступила назад и поехала рядом с Корбаном и Кивэн, улыбнувшись при виде Грозы, бегущей рядом со Щитом.

– С Алоной все будет в порядке? – спросил Корбан.

Улыбка сошла с Брининого лица.

– Ей плохо, – сказала целительница и пожала плечами. – Может быть. Вернуться бы сейчас в мою хижину, тогда было бы куда вероятнее, что она выздоровеет. Посмотрим. Но я рада видеть тебя живым и здоровым. Похоже, у тебя развивается особая способность оказываться в неподходящем месте в неподходящее время.

Корбан скорчил рожу и поведал ей все, что с ними стряслось.

– Рин, значит… – размышляла Брина, когда Корбан закончил. – Что ж, по-моему, в этой игре брошено больше одной пары костей.

– Ты это о чем?

– Когда мы отбыли домой – в спешке, надо сказать, – в Утандане что-то затевалось. Трубили рога. Потом за нами послали погоню. Конечно, Пендатран повел им наперерез отряд, который от них отбился, но что-то я подозреваю, что, как только королю Оуайну удастся собрать побольше воинов, они придут снова.

– А нам помог Краф, – неожиданно сказал Корбан.

Брина улыбнулась и почесала ворону шею.

– Изредка и от него бывает какой-то толк.

На этом они погрузились в молчание и продолжили путь сквозь ночную тьму.

Позже, намного позже, Корбан увидел впереди светящиеся точки – факелы: они догнали остальную часть свиты Бренина. Увидев Корбана и Кивэн, Гвенит заплакала и обняла их почти так же крепко, как Таннон.

Затем ночь пронзил чей-то неистовый крик. Корбан посмотрел в конец колонны и увидел, что Брина присела у носилок Алоны, а король Бренин прижимает жену к себе. Эдана, погруженная в печаль, снова держала мать за руку и горько рыдала.

Алона была мертва.

Возвращение в Ардан значительно отличалось от поездки в Утандан – все были объяты страхом и напряженным ожиданием.

Никаких нападений со стороны Оуайна больше не последовало, и всего за один день тяжелой езды они выбрались из Темнолесья и увидели круг стоячих великаньих камней, а вдалеке замаячили стены Бадана.

На этом месте Бренин созвал совет. Гетин настаивал на примирении с королем Оуайном, все еще надеясь, что переплетение рук Кайлы и Утана можно спасти. Бренин и Пендатран больше думали о королеве Рин, но согласились, что Оуайна лучше иметь в союзниках, нежели во врагах, а потому Бренин исписал для нарвонского короля целый пергаментный свиток, подробно изложив историю смерти Алоны и то, как с нею связана Рин, после чего обратно по великаньему тракту, в Темнолесье, отправили гонца.

– Начинай готовиться к войне, – приказал Бренин Гетину на прощание. – Выйдет ли примириться с Оуайном, нет ли, а я пойду на Рин. Скоро.

Затем они отправились в Дун-Каррег.

Вместе с Нарождающейся луной пришла весна, повсюду виднелась новая жизнь, и это совершенно не вязалось с мрачным настроем, в котором пребывало шествие.

Когда высоко на холме появился Дун-Каррег с умостившимся у подножия Гаваном, Корбан был утомлен и опечален. Едва разнеслась весть о смерти Алоны, приветственное ликование поселян обернулось скорбью. В толпе Корбан увидел Дата, мрачно кивнул ему и заметил взгляды, следящие за Грозой.

О возвращении волченихи никто даже не заикнулся; все головы были забиты совсем другими, куда более важными мыслями, но теперь, раз уж она вернулась в Дун-Каррег, Корбан готовился к тому, что кое-кто попытается свести с нею счеты. По крайней мере, Рэйф и Хельфах не дадут оставить все, как есть. Оставалось только надеяться, что участия Грозы в поиске пленниц будет достаточно, чтобы ей позволили вернуться в крепость, однако Бренина обуяла такая черная тоска, что ничего нельзя было сказать наверное.

«Ну уж нет, по новой я им ее не отдам», – подумал он. И с тяжелым сердцем въехал в ворота Дун-Каррега.

Корбан нырнул под удар учебного меча Гара, крутанулся на пятке и развернулся, одновременно нанеся удар со спины. Гар без усилий отклонил его и сам пошел в атаку. Корбан парировал один, два, три, четыре удара, и при каждом из них его рука дрожала все сильнее, а затем он поскользнулся на пучке сена, и острие оружия Гара оказалось у его горла.

Он хотел что-то сказать, спросить, зачем Гар так его мучит, но ему не хватило дыхания, чтобы вытолкнуть слова из горла. Корбан протер глаза от пота, подошел к бочке с водой и целиком окунул в нее голову, а когда вынырнул, поднял вокруг себя целый фонтан брызг.

Он прислонился к бочке спиной и некоторое время наблюдал за Гаром. Управляющий конюшен убирал их учебные клинки в старую коробку под грудой седел и прочей упряжи. С тех пор как они вернулись из Темнолесья, он стал другим, менее сдержанным, более возбужденным, как будто в нем что-то пробудилось.

Подумав о Темнолесье, Корбан моргнул. Всего только два десятиночья назад он полз берегом ручья… Он посмотрел на свою руку, вспомнил ощущение заливающей ее горячей крови и передернулся.

– Ты в порядке? – спросил Гар, подойдя к бочке и потягивая воду из ковша.

– Ага, – пробормотал Корбан. – Просто Темнолесье вдруг вспомнилось.

Гар задумчиво кивнул.

– Когда впервые лишаешь кого-то жизни в бою – такое не забывается.

– Все еще его лицо стоит перед глазами, – признался Корбан. – А иногда даже запах его чувствую.

– Да, – сказал Гар. – Воспоминание поблекнет, но никогда не покинет тебя насовсем – да и не должно. Лишить кого-то жизни – это дело непустяковое. – Он вздохнул: – Ты проявил себя молодцом, Бан. Я тобой горжусь.

Корбан моргнул и покраснел. Он никогда не слышал, чтобы Гар говорил так.

Управляющий конюшен смерил Корбана долгим взглядом.

– Ты уже не тот парень, который потерял свой учебный меч на Весенней ярмарке.

Корбан был не в силах смотреть Гару в глаза.

– А вот здесь я чувствую себя все так же, – сказал он, постукивая по груди. – Там, в Темнолесье, мне было очень страшно. Я перепугался. Все произошло так быстро… Никакой храбрости я не проявил. Он пытался меня убить, что мне еще было делать?

– Что тебе еще было делать? Да много чего. Чтоб ты знал, каждый человек в этом лагере испытывал тот же самый страх, что и ты. Я – так уж точно. Что храбрец, что трус чувствуют одно и то же. Единственная разница между ними в том, что храбрец не бежит от своего страха, а встречается с ним лицом к лицу.

И он так пристально посмотрел на Корбана, как никогда еще не смотрел.

– Ты мог сбежать, но ты не сбежал. Ты мог бы остаться у ручья, но ты не остался. Ты вступил в бой, сделал то, что должен был сделать. Вот и вся храбрость. Ни от кого другого я и не стал бы требовать или ожидать чего-то большего. – Он изогнул губы в подобии улыбки. – Ты держался молодцом, Бан, большим молодцом. И, самое главное, ты уцелел и можешь рассказать другим о пережитом.

– Вот ведь счастье-то какое, – криво усмехнулся Корбан. – Скажи мне, когда мы стояли у ручья, я пытался вынуть меч, но ты меня остановил. Почему?