Джон Гришэм – Вдова (страница 4)
Саймон и его жена Пола не подавали на развод, потому что не могли себе этого позволить. Оба отчаянно хотели выбраться из брака, но если с одним хозяйством они едва держались на плаву, то о содержании двух не могли и думать. Оба были ранены и измотаны, устали сражаться и устроились в более-менее жизнеспособном сосуществовании, которое позволяло им коротать дни в приглушенном страдании, пока росли трое детей. К счастью, двое старших уже стали подростками и проходили через обычные тяготы полового созревания и взросления, но пока не создавали серьезных проблем. Из своих комнат они почти не выходили, и застать их вне сети было практически невозможно. В руках у них всегда было какое-нибудь устройство. Младшей, Джейни, было девять, и она все еще оставалась милым ребенком.
Чтобы избегать ссор и не втягивать детей в напряжение между родителями, Саймон обычно ночевал в конторе. Наверху он переделал небольшое помещение, снес пару стен и устроил себе крошечное жилье с тесной ванной и узкой кроватью. Про себя называл его Шкафом. Место было так себе, зато подальше от Полы.
В этот вторничный вечер она ушла на ежемесячную встречу книжного клуба, где вино, похоже, значило больше литературы. Так что Саймон мог приготовить любимые фрикадельки из итальянских колбасок с пастой и посидеть с Джейни на кухне. Они болтали о школе, футболе и вообще о жизни. Вопрос дочери застал его врасплох.
— А куда ты уходишь по ночам?
— Ну, я часто работаю допоздна и просто сплю в конторе.
— Странно. Почему не приходишь домой? Тут недалеко.
— Не хочу всех будить. Мама спит чутко, ей нужно высыпаться.
— Бак думает, что вы с мамой разводитесь.
Бак всегда был любопытным паршивцем и слишком взрослым для своих лет. Саймон выдавил улыбку, одновременно осознав, что впервые слово «развод» произнес кто-то из детей — по крайней мере при нем.
— Нет, Джейни, мы не разводимся. Мы с мамой оба слишком много работаем и у нас остается мало времени друг для друга, но сейчас это бывает часто. Все будет хорошо. А Баку скажи, чтобы перестал такое говорить.
На самом деле развод лежал на столе уже не меньше трех лет, но при детях они соблюдали осторожность. Баку было шестнадцать, и от него ничего не ускользало. Дэнни, четырнадцатилетний, витал в облаках посреди бурного созревания. Джейни была еще маленькой девочкой и любила обоих родителей. Мысль о том, что придется ее оставить, причиняла боль.
— Все равно странно, что ты спишь в конторе, когда твоя спальня здесь, дома, с нами. — Она смотрела на него так, будто знала правду.
— Все хорошо, Джейни, обещаю. Паста готова, иди позови братьев.
Бак и Дэнни выходили из комнат только поесть. Аппетит у обоих был ненасытный, а манеры за столом — ужасные. Пола махнула рукой на правила. Дэнни ел в наушниках, уткнувшись в iPad, из которого визжала какая-то кошмарная эйсид-рок-группа — едва слышно, но достаточно громко, чтобы раздражать. У Бака были наушники и телефон. Саймон попросил обоих отключиться от своих устройств и рассказать, как прошел день в школе. Они посмотрели на него как на незваного гостя и демонстративно не подчинились. Можно было хлопнуть ладонью по столу, повысить голос, устроить сцену, ввязаться в спор, который он все равно не выиграет, и добавить еще злобы. Пола узнает и вступится за своих детей. Проще было сделать вид, что ничего не происходит, — очередной акт трусости, давно ставший обычным делом в доме Лэтчей.
Поэтому Саймон без умолку болтал с Джейни, пока мальчишки ели как свиньи. Чем быстрее закончат, тем быстрее смогут сбежать в безопасные комнаты. Тарелки они оставили на столе — еще одно нарушение правил, которое Саймон снова проигнорировал. После ужина, когда кухня блестела, а в доме воцарилась тишина, он поцеловал Джейни в лоб и сказал, что должен вернуться к работе. Она хотела что-то произнести, но передумала. Он запер двери, убедился, что дом закрыт, и ушел за несколько минут до десяти. Пола скоро вернется, а чем меньше он ее видит, тем лучше.
В прежние годы, когда он работал рано утром или допоздна, Саймон оставлял машину — взятую в лизинг Audi, которую уже пора было менять на более новую модель, — перед конторой на Мейн-стрит. Бесплатная реклама: прохожие должны были восхищаться его неутомимым трудолюбием. Теперь по ночам он прятал Audi в переулке сзади, стараясь пресечь слухи, будто съехал из дома и поселился в конторе. Он подозревал, что слухи уже ходят: у пары подруг Полы были слишком длинные языки, да и Саймона они недолюбливали. Он почти не сомневался, что дамы из книжного клуба гораздо больше времени тратят на вино и жалобы на мужей, чем на обсуждение очередного бестселлера.
Он оставил машину в переулке и вместо того, чтобы подняться по задней лестнице в свое убежище, прошел три квартала до подвала старого банковского здания. Chub’s Pub много лет был частью его жизни. Саймон видел, как Чаб превратил его из захудалой дешевой пивной, известной нелегальным покером и букмекерством, в приличный спортивный бар с дюжиной широких экранов и менее склонной к дракам публикой. Азартные игры по-прежнему процветали: Чаб был крупнейшим букмекером в округе, просто все делалось тихо и подальше от глаз. Отдел нравов раз в неделю наносил формальный визит исключительно потому, что так полагалось. Большинство полицейских в свободное время сами сидели у Чаба. Некоторым он даже платил за дежурство у входа по выходным.
Стоял вторничный вечер начала марта, и посетителей было немного. Саймон занял свое привычное место у края длинной изогнутой стойки и устроился перед экраном видеопокера. Вскоре появилась барменша Валери с бурбоном и имбирным элем, натянутой улыбкой и неизменным приветствием:
— Ну что, адвокат Лэтч?
— Все прекрасно, Валери. А ты как?
— Живу мечтой.
И она исчезла. Говорить им было особо не о чем: Саймон провел два ее развода без установления вины, причем по сниженным тарифам, а результатом второго она осталась недовольна. Со временем они пришли к уважительному противостоянию, требовавшему вынужденной любезности и ничего больше. Почти как в его браке.
Напитки были бесплатными, пока он играл в видеопокер, который в штате все еще оставался незаконным, но Чаб был достаточно умен, чтобы не попадаться. Автоматы были напрямую подключены к системе, где велся текущий баланс выигрышей и проигрышей каждого игрока. На виду деньги из рук в руки не переходили. Отдел нравов не мог увидеть ничего незаконного над стойкой. Саймон и остальные игроки раз в месяц получали из паба расчеты и расплачивались наличными, когда Чаб велел.
Cal Poly играл с UC Irvine, и Саймон поставил на матч пятьсот долларов — свою обычную ставку. Он смотрел игру на экране над рядами бутылок, потягивал коктейль и время от времени поглядывал на видеопокер. Он ничего не знал ни об одном университете, так зачем ставил заметные деньги на игру, которая проходила за тысячи миль? Когда-то он задавал себе такие вопросы, но перестал: ответ был очевиден. Все дело в самом азарте. «Мартовское безумие» было уже не за горами, и в качестве подготовки Саймону следовало смотреть как можно больше матчей. Большое шоу до сих пор его будоражило, особенно после прошлого года, когда он сорвал куш на матчах раунда Sweet Sixteen и выиграл четыре тысячи.
Проблем с азартными играми у него не было. В этом он был уверен, потому что имел двух друзей, у которых они были, и ставки разорили обоих. Он видел, как те скатывались в черную дыру, играя в рискованные игры и ставя больше, чем могли позволить себе потерять. Саймон зарабатывал немного, а значит, и терять ему было особенно нечего. За десять лет спортивных ставок он убедил себя, что выигрыши у него чуть превосходят проигрыши. Он был слишком осторожен, чтобы попасть в беду. И слишком боялся Полы. О его маленьком тайном увлечении она ничего не знала, потому что и Саймон, и Чаб все расчеты вели наличными.
Чаб подошел с другой стороны стойки, как всегда с бутылкой пива в руке.
— На кого поставил? — спросил он, протягивая руку для быстрого рукопожатия.
— Ирвайн плюс семь, — ответил Саймон.
Чаб прекрасно знал, на кого он поставил. Ставку они сделали по телефону в десять утра. Никаких сообщений, никакой электронной почты — ничего, что оставило бы след. Однажды федералы уже взяли Чаба за букмекерство, и он едва не угодил за решетку, но ловкий адвокат — не Саймон — договорился и спас его от тюрьмы. Двенадцать месяцев Чаб держался честно, отработал девяносто часов общественных работ, судя матчи по софтболу, а потом постепенно вернулся к делу.
— Мне нравится Cal Poly, — сказал он и глотнул пива.
Он принимал ставки по обе стороны линии из Вегаса и не переживал, какой вариант выбирают клиенты, потому что с каждой ставки получал десять процентов. Чтобы выиграть пятьсот долларов на Ирвайне, Саймон внес пятьсот пятьдесят. Лишние пятьдесят — букмекерская комиссия, «juice» — уходили в глубокие карманы Чаба.
Валери позвала Чаба с другого конца стойки. Он бросил свое обычное «Удачи» и вперевалку удалился. Как всегда, на нем был дорогой спортивный костюм — сегодня ярко-красный — и дизайнерские кроссовки, словно он только что вернулся с долгой пробежки. Не вернулся. Кто-то прилепил ему прозвище Чаб еще в первом классе, и избавиться от него он так и не смог — как не смог взрослея, избавиться от лишнего веса. Печально, но и в сорок пять он продолжал расти.