Джон Гришэм – Ты не обязана (страница 2)

— Она не на месте, — сказала Сандра.

— Она на месте. Ты её не видишь.

— Вижу.

— Тогда иди сядь. Чай остывает.

Сандра села. Не на пень — на мох, сырой, холодный. Кружка в руках остывала. Она не пила. Просто держала — обеими ладонями, пальцы сомкнуты на керамике, будто кружка была последним предметом в мире, который не сдвинулся. Мэтью смотрел на неё и чувствовал, как ожог на ладони пульсирует в такт её дыханию. Или его собственному.

Мэтью стоял у плиты. Не смотрел на группу. Смотрел на пустую кружку в своих руках. Ожог тянул, когда он сжал пальцы — кожа на подушечках цеплялась за керамику. Он думал о том, что будет, если завтра не встать в пять пятьдесят. Если не поставить чайник. Если просто лежать в палатке и слушать, как лес дышит. Они проснутся от тишины.

Он разлил остатки чая в пустую кружку. Металл остывал, чайник щёлкнул ещё раз — когда пар перестал идти. Мэтью поставил кружку на пень и, не убирая руки, держал ладонь над ней три секунды. Ровно три. Не касаясь. Потом убрал.

Итан отодвинул пустую кружку, поставил в ряд. Ровно.

— Кто сегодня ставит чайник? — спросил он.

Мэтью молчал. Лес молчал. Ветра не было, дым от углей поднимался прямо вверх, в никуда. Итан смотрел на Мэтью. Ждал. Сандра пересчитывала кружки на пне.

— Пятнадцать, — шептала она. — Пятнадцать. Пятнадцать.

К шила. Игла входила в брезент, сухо, коротко. Мэтью стоял у плиты. Руки пустые. Дверь его палатки была приоткрыта — на ладонь. Он никогда не закрывал её до конца. Чайник остыл. Щёлкнул ещё раз — один. Потом второй. Третий не пришёл.

Сандра вдруг остановилась. Губы замерли на полуслове. Она смотрела на кружки, на пень, на свои руки.

— Четырнадцать, — сказала она.

Тихо. Почти беззвучно. Но все услышали.

Итан повернулся к ней.

— Что?

— Четырнадцать, — повторила Сандра. — Одной нет.

Мэтью перевёл взгляд на пень. Пятнадцать. Все на месте. Он видел. Он считал сам — раз, два, три... пятнадцать. Он видел каждую кружку, каждую трещину, каждый скол. Но Сандра смотрела на него с уверенностью, которой у неё не было минуту назад. В её глазах не было ошибки.

К подняла иглу. Замерла. Не кашлянула. Её пальцы сжались на брезенте, и Мэтью заметил — впервые за три месяца — она смотрела не на ткань. Она смотрела на Сандру. На её руки. На кружки. И в её взгляде было то, чего Мэтью никогда не видел. Знание. Тихое, сухое, как игла, входящая в брезент.

Мэтью смотрел на кружки, на Сандру, на К, на чайник, который остывал. Металл щёлкнул в третий раз. Через долгую паузу. Слишком долгую. Звук был другим — не металлическим, не сухим. Глухим, как удар по мокрому дереву. Как шаг по сырой земле.

Мэтью поднял голову.

На краю поляны, между стволами, стояла фигура. Не человек. Не тень. Серая, расплывчатая, как дым, который не поднимается. Она стояла неподвижно, и Мэтью чувствовал, как воздух вокруг неё густеет, тяжелеет — кожа на предплечьях пошла мурашками, дыхание стало коротким, будто кто-то прижал ладонь к груди. Извне. Изнутри. Одновременно.

Она смотрела на кружки. На пень. На пустое место, где должна была стоять кружка, которой не хватало.

Тишина стала плотнее воздуха.

Фигура не двигалась. Но Мэтью знал: она ждала.

И она уже взяла кого-то. Или что-то. И вернётся.

Он сжал ожог на ладони — кожа натянулась, побелела. И не отпускал. Даже когда боль стала нестерпимой. Пальцы не разжимались. Не могли.

Фигура сделала шаг назад. Один. Второй. И исчезла между стволами.

Сандра стояла, глядя на кружки. Её губы шевелились. Она считала. Снова. И снова. И снова.

— Четырнадцать, — шептала она. — Четырнадцать. Четырнадцать.

Но Мэтью знал: она ошибается.

Или не ошибается.

Кружек было пятнадцать. Он видел. Он считал. Но когда он перевёл взгляд на пень в третий раз, их было пятнадцать. Все на месте. Ни одной не хватало.

И это было хуже, чем если бы одной не было.

Глава 2. Шёпот

Звук пришёл раньше, чем Мэтью понял, что не спит. Металлический шёпот — тонкий, нарастающий, как слово, которое ещё не родилось, но уже шевелит губы. Чайник закипал. Но Мэтью не ставил чайник.

Он лежал, глядя в серый брезент над головой, и слушал. Четыре секунды. Пять. Шёпот становился ровнее, плотнее — вода внутри металла начинала дышать. Он знал этот звук наизусть, до царапины на дне, до звона в крышке. Но сегодня — иначе. Как будто тот же голос заговорил с чужим акцентом.

Мэтью не вставал. Впервые за три месяца. Тело требовало подняться — спина ныла, ожог тянул, пальцы сами сжимались в кулак, готовые схватить кружку. Но он лежал и слушал, как чайник закипает без него. И понял, не открывая глаз, не двигая ни одним мускулом: он не хочет вставать. Потому что если он встанет — он признает, что кто-то может без него. А если кто-то может без него — он никто.

Но шёпот не умолкал. Тело поднялось раньше, чем он решил.

Он встал. В спине щёлкнуло, сухо и коротко. Сапоги нашли ноги, пальцы — молнию палатки. Щель была на ладонь, как он оставил вчера. Он не поправил её. Просто вышел.

Чайник стоял на камне. Пар поднимался не густой, почти прозрачный, и угли дышали ровно, без треска. Костёр разожгли. Чайник поставили. И ждали, пока вода зашумит, — ждали не его.

Мэтью подошёл к пню. Кружки стояли в ряд — пятнадцать. Он увидел их и не пересчитал: просто знал. Двенадцать — ещё с переправы. Три — новые, Итан принёс вчера. Белые, чистые, ни одного отпечатка на стенках.

Чайник закипел. Крышка дрогнула, стукнула о край — металл звякнул. Мэтью смотрел на него и не двигался.

— Ты стоишь.

Голос Итана. Сзади. Мэтью не обернулся.

— Смотрю.

— На чайник?

— На воду.

Итан подошёл ближе. Спина прямая, шаг ровный, одинаковый — сапоги входили в мох с одним и тем же звуком.

— Кто поставил? — спросил Итан.

— Не знаю.

— Ты не знаешь?

— Я спал.

Итан хотел сказать что-то ещё — Мэтью видел, как его пальцы впились в собственный локоть, как напряглась челюсть. Но промолчал. Подошёл к чайнику, снял с огня, поставил на камень. Крышка стукнула дважды — когда металл сжался.

— Вода горячая, — сказал Итан. — Наливай.

— Ты налей, — сказал Мэтью.

— Я?

— Ты здесь. Ты стоишь у чайника.

Итан посмотрел на него. На руки Мэтью, на ожог, на пустую кружку, которую Мэтью держал в левой руке. Ничего не сказал. Взял чайник, разлил — пятнадцать кружек, не пролив. Поставил чайник обратно, и металл щёлкнул один раз, остывая.

— Налей себе, — сказал Итан.

— Не хочу.

— Ты всегда пьёшь.

— Сегодня не хочу.

Мэтью сел на пень — тот, что рядом с кружками. Не взял ни одной. Положил руки на колени, пальцы правой руки не сгибались до конца. Ожог был розовым, блестящим, и Мэтью смотрел на него, как смотрят на чужую ладонь в автобусе.