Джон Гришэм – Ты не обязана (страница 1)
Джон Гришем
Ты не обязана
Глава 1. Шесть
Палатка отсырела за ночь. Не промокла — просто стала влажной, как всё вокруг, и теперь отдавала холод обратно, в спину, в плечи, в позвонок, который знал своё место с точностью до миллиметра.
Мэтью лежал, не открывая глаз, и ждал. Три минуты. Иногда пять. Сегодня — две с половиной. Он сел, и спина коротко хрустнула — не позвонок, сустав где-то в рёбрах. Замер. Прислушался к ожогу на правой ладони. Кожа на подушечках стянута, розовая, блестящая. Когда он сжал пальцы, кожа натянулась, как резина перед разрывом. Ожог становился больше. Каждое утро он проверял, каждое утро надеялся, что ошибся. Сегодня — нет. Розовое пятно расползлось на миллиметр. Может, на два. Он сжал пальцы сильнее — кожа натянулась, побелела по краям. Отпустил. Не посмотрел. Не захотел знать.
Дверь палатки была приоткрыта. Всегда. На ладонь. Не больше, не меньше. Никто не знал, зачем. Может, он сам не знал. Просто оставлял.
Он вышел. Лес встретил его сыростью — воздух стоял серый, ровный, без направления. Мох под ногами хлюпнул: вчерашний дождь ушёл в землю, но не высох. Мэтью пошёл к центру поляны, где угли ещё дышали, и наклонился над кострищем.
Чайник стоял на камне. Старый, помятый, с чёрным дном. К принесла его в первый день — поставила на землю и отошла. Никто не спросил, откуда он взялся. Никто не спросил, как она здесь оказалась.
Мэтью наполнил чайник из ведра. Вода пахла металлом, ржавчиной. Холод не отпускал. Он поставил его на плиту, повернул вентиль, и синий огонь лизнул дно. Чайник начал дышать. Сначала тихо, потом ровнее — металлический шёпот, знакомый до последней ноты, но не надоевший. Он сел на пень, вытянул ноги, положил пальцы правой руки на колено. Те, что ближе к ожогу, не сгибались до конца.
— Уже?
Он обернулся. Сандра стояла у края поляны, кутаясь в свитер. Лопатки торчали под шерстью, плечи втянуты к ушам. Она переминалась с ноги на ногу, руки в рукавах, подбородок опущен — ждала, но не знала, чего именно.
— Шесть, — сказал Мэтью.
— Двенадцать, — сказала Сандра. — Кружек двенадцать. Или пятнадцать.
Она шагнула к пню. На нём, ровным рядом, стояли кружки. Керамические, разные: одна с отбитым краем, одна с трещиной, одна совсем новая, белая, без царапин. Сандра посмотрела на них. Её губы шевелились — она считала. Всегда трижды: утром, днём и перед сном.
— Двенадцать, — повторила она. — Если пришли новенькие, то пятнадцать. Сколько пришло?
— Трое, — сказал Мэтью. — Позавчера.
— Тогда пятнадцать.
Она пересчитала снова. Потом ещё раз. Пальцы её дрожали, когда она касалась ободка крайней кружки. Она не могла не поправить, не могла не выровнять. Даже когда всё было на месте.
Мэтью разлил чай. Пар поднялся над первой кружкой — той, с отбитым краем, её кружкой. Сандра взяла свою, когда он уже начал разливать последнюю.
— Чайник горячий, — сказал Мэтью.
— Я вижу.
Она не сказала спасибо. Не сказала ничего. Он привык. Она отвечала только на вопросы о кружках, о воде, о том, сколько людей. Никогда — о себе.
Из палатки вышли двое. Мужчина с рюкзаком — Итан. Спина прямая, плечи развёрнутые, каждый шаг ровный, одинаковый. Сандра посмотрела на него, потом на свои руки, потом снова на кружки.
— Дрова кончаются, — сказал Итан, подходя к пню.
— Есть ещё, — сказал Мэтью.
— Я видел. Влажные.
Он взял кружку — левую, третью в ряду, ту, что стояла ровнее всех. Поставил обратно. Не в ряд.
— Мы можем сходить вдвоём, — сказал Итан. — После чая.
— Хорошо.
Сандра переставила кружку. Потом ещё одну. Она не смотрела на Итана, но пальцы её дрожали. Подвинула крайнюю на миллиметр.
— Ты уже помыла, — сказал Мэтью.
— Она не на месте, — сказала Сандра.
Кружка стояла на углу пня. Не в ряду. Она переставила её, провела пальцами по краю, проверяя. Все стояли. Она выдохнула, но плечи не опустились. Остались у ушей.
— Иди сядь, — сказал Мэтью.
— Я постою.
— Ты не спишь.
— Я считаю.
Она не врала. Она считала глотки воды, шаги до палатки и обратно, капли из крана в ведро. Она считала даже во сне — Мэтью слышал её шёпот через брезент.
К вышла из леса. Мэтью не видел, как она пришла — она всегда появлялась тихо, бесшумно, будто деревья расступались сами. Волосы седые, коротко стриженные, мокрые от росы. В руках игла и кусок брезента. Она села на корень у края поляны и начала шить.
Звук иглы — сухой, короткий. Входит в ткань, выходит. Кашлянула в кулак. Один раз. Мэтью заметил, как она убрала руку, сжала иглу сильнее. Её пальцы не дрожали. Никогда.
— Чай, — сказал он.
— Я не пью чай.
— Вода горячая есть.
Он налил воду из чайника в пустую кружку. Пар коснулся холодной керамики, и металл щёлкнул — один раз. К подошла, взяла кружку двумя руками, не сказала спасибо. Села обратно, пила маленькими глотками, глядя поверх кружки на лес.
— Придут ещё, — сказал Итан.
— Придут, — сказал Мэтью.
— Откуда знаешь?
— Они приходят.
Итан хотел спросить ещё, но промолчал. Он смотрел на руки Мэтью, на ожог, на то, как Мэтью держал кружку — двумя ладонями, крепко, костяшки белые. Мэтью не отвёл взгляд. Он знал, что Итан видит всё: каждую трещину в кружке, каждый сдвинутый предмет, каждое неправильное дыхание.
— Если придут, — сказал Итан, — нужны будут кружки. У нас двенадцать.
— Пятнадцать, — сказала Сандра.
— Двенадцать.
— Пятнадцать. Ты не считаешь.
Она не повысила голос. Сказала ровно, как факт. Но пальцы дрогнули. Она взяла кружку, переставила её на другую сторону пня, потом обратно.
— Я считаю, — сказала Сандра. — Утром, в обед, вечером. Три раза. Если не считать, кто-то уйдёт. Или не вернётся.
Итан посмотрел на Мэтью. Мэтью молчал. Он смотрел на Сандру, на её руки, на кружки, которые она переставляла снова и снова. И вдруг заметил: одна кружка стояла чуть левее остальных. На миллиметр. Может, на два. Она не заметила. Или не хотела замечать. Мэтью не поправил.
— Я принёс новые, — сказал Итан. — Три. В рюкзаке. Прихватил по дороге.
Он достал их. Белые, одинаковые, с одинаковым глянцем на глазуре. Сандра смотрела на них. Губы шевелились — пятнадцать, пятнадцать, пятнадцать. Но пальцы не двигались. Она не могла их поставить. Не знала, куда.
— Поставь где хочешь, — сказал Мэтью.
— Я не знаю, где.
— Любое место.
— Любого места нет.
Она стояла с новой кружкой в руках. Мэтью видел, как под кожей на запястье бьётся пульс, тонкий, быстрый. Она ждала, что он скажет. Что укажет. Что решит за неё. Мэтью отвёл глаза. Сжал челюсть.
— Дай сюда, — сказал он.
Он взял кружку из её рук. Поставил в середину ряда, между треснувшей и белой, старой. Не ровно. Чуть криво. Специально.
— Так, — сказал он.