Джон Френч – Солнечная война (страница 3)

Тюремный корабль «Эак», высокая орбита Урана

— Как я понимаю, у тебя имеется история, — сказала она. Перед нею стоял волк, мех на его спине серебрился под лунным светом. — История, которая представляет особый интерес. Я бы хотела ее запомнить и передать следующим поколениям.

Волк повернулся, на его губах появилась грустная улыбка.

— Какая история?

— О Горе, убившем Императора.

Мерсади Олитон проснулась от сна-памяти, по её лицу тёк пот. Она вздохнула и подняла сползшее на пол одеяло. Воздух в камере был сырым и прохладным, с резким ароматом, характерным для воздуха, который слишком часто вдыхали и выдыхали. Она на секунду зажмурилась. Что–то изменилось. Она вытянула руку и коснулась металлической стены. Влажность цеплялась за заклёпки и тонкий слой ржавчины. Гул корабельных двигателей исчез. Где бы они ни были, они стояли неподвижно в вакууме.

Она опустила руку и выдохнула. Обрывки сна-памяти всё ещё цеплялись за её веки. Она сосредоточилась, пытаясь удержать скользившие во мрак нити сна.

— Я должна вспомнить… — сказала она.

— Заключённая, встать лицом к стене. — Раздался голос из громкоговорителей над дверью камеры.

Она инстинктивно встала. На ней был серый комбинезон, поношенный и выцветший. Она положила руки на стену, вытянув пальцы. Дверь с лязгом открылась, и послышались шаги по решётчатому полу. Охранник ничем не отличался от остальных: в тёмно-красной униформе и серебристой маске, человеческие нотки в голосе скрывались вокс-искажением. Все надзиратели выглядели одинаковыми, столь же неизменными, как тикавшие часы, которые никогда не пробивали время.

Ограниченное пространство, запертые двери, вопросы и подозрения — таким был мир в течение последних семи лет с тех пор, как она вернулась в Солнечную систему. Такой была цена за то, что она увидела и запомнила. Она была летописцем, одной из тысяч художников, писателей и учёных, отправленных стать свидетелями Великого крестового похода, который нёс свет разума воссоединённому человечеству. Это было её целью: видеть и запоминать. Как и многие ясные цели и блестящие варианты будущего, они не осуществились.

Она слышала, как шаги остановились позади неё, и поняла, что охранник ставит на пол миску воды и постиранный комбинезон.

— Где мы? — спросила она, услышав вопрос прежде, чем успела себя остановить.

Тишина.

Она ждала. Не последует никакого наказания за её вопросы: ни избиений, ни ограничения в еде или унижений, которые были обычным делом в заключении, но только не в её случае. Наказанием была тишина. Она не сомневалась, что для других заключённых применяли более грубые методы — она слышала крики. Но для неё была только тишина. Семь лет тишины. В конце концов, им и не нужно было задавать ей вопросы. Они достали катушки памяти из её черепа, и эти записи показали им всё, что им было нужно, и даже больше.

— Мы всё ещё в космосе, не так ли? — сказала она, продолжая стоять лицом к стене. — Вы же видите, что дрожь двигателей исчезла. Такое невозможно пропустить, если всё время проводишь на кораблях… Я жила на военном корабле. Невозможно забыть это ощущение. — Она замолчала, ожидая ответа, даже если им станет только звук удалявшихся шагов и захлопнутой двери.

Снова тишина.

Это было странно. Раньше, в первые годы, она пыталась разговаривать с охранниками, и их реакцией было только молчание. Через некоторое время это стало хуже, чем если ответом был бы удар плетью по спине. Впрочем, они никогда не били её и никогда не дотрагивались. Даже когда они вскрывали череп, чтобы удалить катушки памяти, они сначала усыпили её, словно это сделало последующее надругательство более приемлемым.

Она полагала, что такое небольшое милосердие было связано с Крузом или Локеном. Бывшие Лунные Волки присматривали за ней, как могли. Но она всё равно оставалась заключённой величайшей и темнейшей тюрьмы Империума. Локен сказал, что освободит её, но она отказалась. Хотя это и причиняло ей боль, она понимала, почему должна оставаться под стражей. Разве могло быть по-другому? В конце концов, разве она не видела истинное лицо врага? Четыре года на «Духе мщения» среди Сынов Гора, в тени их отца, который поджёг галактику в гражданской войне. Каким ещё могло быть вознаграждение за воспоминания о тех днях? Галактика сжалась к тишине и пласталевым стенам, где только сны и воспоминания разговаривали с ней.

Спустя несколько месяцев ей начали сниться воспоминания: сны о её доме на Терре; о солнечном свете, преломлявшимся на краю орбитальной платформы Арка; о матери, которая смеялась и звала её, когда она бежала по гидросадам. И ей снилось время среди Лунных Волков и Сынов Гора, среди людей, которые давно уже умерли. Она просила пергамент и перо, но ничего не добилась. Она вернулась к старым играм, которым научила её мысленная кормилица, чтобы прятать воспоминания, когда она просыпалась, чтобы помнить прошлое, которое убегало прочь. В тишине она поняла, что воспоминания и сны были всем, что у неё есть, и всем, чем она являлась.

— Мы всё ещё в Солнечной системе? — спросила она и дёрнула шеей, чтобы оглянуться. Почему она ещё говорила? Но почему охранник не ушёл? — Не похоже, что корабль готовится к прыжку. Где мы?

Они пришли в её камеру в Безымянной крепости три ночи назад. Они погрузили её в контейнер, в котором едва можно было стоять. Она чувствовала, как контейнер сильно дрожал и покачивался, когда машины поднимали его. Они поместили её в эту камеру, и она узнала дрожь активного космического корабля. Сначала это успокаивало, но потом пришли сны, а тишина этого момента с каждой секундой становилась всё более странной.

— Почему меня забрали из крепости? — спросила она. — Куда я направляюсь?

— Куда мы все хотели бы попасть, госпожа Олитон, — произнёс Гарвель Локен. Она повернулась, и часть её камеры исчезла, и волк поднялся из пруда с тёмной водой под луной. Его глаза были чёрными сферами, а оскаленные зубы широко улыбались, когда он заговорил:

— Вы направляетесь домой.

В темноте камеры Мерсади Олитон проснулась в тишине и неподвижно лежала, ожидая пока развеется сон или она снова заснёт.

Ударный фрегат «Лакримая», Трансплутонский залив

Первый атакующий корабль погиб, как только прорвался сквозь завесу реальности. Потоки плазмы протянулись с орудийных платформ. Белое пламя врезалось в его нос. Молнии и светящаяся эктоплазма разлились позади его корпуса. Макроснаряды взорвались среди прорезавших броню расплавленных ран. Турели и шпили сорвали с его спины. Он продолжал двигаться, даже когда его носовую секцию разорвали на части. Горящие обломки врезались в первую из рассеянных в темноте космоса мин. Вокруг раздались взрывы. Передняя часть корабля оторвалась от задней. Нос и орудийные палубы повисли. Атмосфера вырвалась из открытых внутренностей. Пылающие обломки разлетелись во все стороны, но пожары на них мгновенно потухли, как только огонь поглотил остатки воздуха.

— Корабль уничтожен, — доложил адепт обнаружения на мостике «Лакримаи».

Сигизмунд наблюдал за смертью нарушителя по экранам над командным возвышением. Он был облачён в броню, а прикованный цепью к запястью меч покоился в ногах острием вниз. Он не моргал и не двигался, пока смотрел на умирающий корабль. В тихих глубинах разума он слышал слова, которые привели его в это место и в это время:

— Вы должны выбрать своё место. Выполнить приказ или стоять рядом с отцом до конца.

Команда вокруг него молчала. Взгляды были прикованы к приборам и экранам. Они все знали, что это было началом, концом годов ожидания. Некоторые, возможно, думали или надеялись, что этот момент никогда не наступит. Но он наступил и был отмечен огнём.

«Я выбрал, Киилер», — подумал он, и в разуме услышал слова, которые Дорн произнёс, осуждая этот выбор.

— Ты продолжишь служить в том же звании и в той же должности и никогда и ни с кем не заговоришь о произошедшем. Ни легион, ни Империум никогда не узнают о моём приговоре. Твоим долгом станет не допустить своей слабости передаться воинам, у которых больше сил и чести, чем у тебя.

— Как пожелаешь, отец.

— Я тебе не отец! — взревел Дорн, его гнев внезапно наполнил воздух, а лицо поглотили сумрачные тени. — Ты мне не сын, — спокойно продолжал он. — И что бы ты ни совершил в будущем — тебе им не бывать.

— Я выбрал, — прошептал он себе, — и стою здесь до конца.

Пожары погибшего военного корабля заполнили все экраны.

— Если они продолжат в таком духе, то мы даже не вспотеем от резни, — проворчал Фафнир Ранн.

— Они не предоставят нам такой роскоши, — ответил Борей с дальней стороны платформы. Сигизмунд не стал смотреть на гололитические проекции штурмового капитана или лейтенанта, которые стояли за его плечами. Каждый из них находился на командной палубе одного из однотипных кораблей «Лакримаи».

Ранн носил модифицированную для вакуума броню третьей модели, усиленную шипами на голенях и левом плече. Под свежим жёлтым лаком проступали царапины после боёв на краю системы. Высокий абордажный щит висел на правой руке, а двойные топоры были примагничены к обратной стороне щита, отражая геральдику на его поверхности. Сигизмунд представил, что увидел кривую усмешку на лице Ранна, когда тот повернулся к Борею и пожал плечами.