Джон Фолкнер – Мунфлит (страница 36)

Ну хоть в этом судьба нам благоприятствовала. Из Коуза этой ночью отчаливало голландское торговое судно, доставившее на другую оконечность острова голландский джин и возвращавшееся в Схвененинген с грузом шерсти. Голландского капитана хозяин таверны хорошо знал, часто на него работал и имел все основания снабдить нас рекомендательным письмом к нему, которое нам откроет путь в Нидерланды. Так что мы во второй половине дня уже шагали по дороге, которая нас вела из Ньюпорта в Коуз, и одеты были по-новому, так как снова сменили образ, для чего нам вполне подошли синие одеяния моряков.

Погода опять ухудшилась, небо заволокло тучами, дождь пошел даже сильнее, чем ранним утром, и новый длительный переход сопровождался у нас угрюмым молчанием. В Ньюпорт мы прибыли к восьми вечера. Выяснилось, что судно наше уже готово поднять паруса и лишь ожидает начала прилива. Называлось оно «Гоуден Друм», немного превосходило размерами «Бонавентуру», но построено было похуже. Элзевир, обменявшись приветствиями с капитаном, вручил ему рекомендательное письмо. Не могу сказать, чтобы тот после его прочтения нам особо обрадовался, однако подняться на борт позволил. Нам показалось самым разумным не мелькать лишний раз перед ним, и мы спустились в трюм. Шерстью корабль был забит под завязку, тюки с ней затащили даже в каюты. Мы с Элзевиром на них и легли. Я от усталости заснул еще прежде, чем лег, а пробудился, когда следующее утро было уже в разгаре.

Путешествие это существенно для данной истории только тем, что мы целыми и невредимыми достигли Схвененингена, а потому и рассказывать о нем больше не стану. Избери Элзевир для нашего бегства иную страну, нашелся бы и другой корабль. Но он заранее выбрал Голландию, выяснив в Ньюпорте, что Гаага – лучший в мире рынок бриллиантов. Мне он об этом сообщил уже после того, как мы оказались под крышей маленькой безопасной для нас городской таверны, предоставлявшей пристанище морякам, но не низших должностей, а классом повыше, вроде помощников капитанов и шкиперов с небольших суденышек. Там мы осели на несколько дней, пока Элзевир собирал подробные, насколько то было возможно, не вызывая к себе подозрений, сведения о лучших скупщиках, знающих толк в драгоценных камнях и способных за них заплатить достойную цену. К нашей удаче, он знал голландский язык. Не в совершенстве, но достаточно, чтобы его понимали и он понимал собеседника. Я поинтересовался, каким образом ему удалось его выучить. Он объяснил мне, что благодаря матери-голландке, которая его нарекла голландским именем и говорила с ним на своем родном языке, благодаря чему голландским он начал владеть столь же свободно, как и английским, но после смерти матери, а скончалась она, когда он еще был мальчишкой, навык этот значительно у него подутратился.

По истечении нескольких дней впечатление от ужасающего карисбрукского утра до того поблекло у меня в памяти, что дух мой воспрял, Элзевир, увидев, насколько повеселел я и успокоился, вернул мне бриллиант. Мною немедленно овладела жажда им любоваться, и я то и дело стал его извлекать на свет, каждый раз завораживаясь больше прежнего его сиянием, которое мне казалось все удивительнее и прекраснее. Не оставляло меня в покое сокровище даже ночами. Дождавшись, когда весь дом погрузится в сон, я запирал двери комнаты, усаживался перед свечой за стол и начинал вертеть в руках бриллиант.

Размером он был, повторюсь, с грецкий орех, формой скорее напоминал голубиное яйцо и, необычно изящным образом по всей поверхности ограненный, отличался редкостной чистотой. Ни единого пятнышка или точечки чуждого цвета. Но прозрачный, как капля незамутненной воды, он, к моему изумлению, вспыхивал красным, синим, зеленым, и всполохи эти был столь ослепительны, что оставалось лишь диву даваться, откуда они возникают. Когда я любовался им в присутствии Элзевира, то начинал ему пересказывать истории из «Тысячи и одной ночи» о чудесных драгоценных камнях, хотя был уверен: ни те, которые принес орел из Долины Бриллиантов, ни сиявшие в короне самого Халифа не идут ни в какое сравнение с великолепием моего драгоценного камня.

Разумеется, мы за это время множество раз обсуждали сумму, которую можем выручить за свою драгоценность, однако из-за отсутствия опыта в таких сделках заходили не дальше гаданий, и вопрос оставался по-прежнему открытым. Впрочем, я все равно был уверен: стоит она много тысяч фунтов, а потому повторял, потирая руки: «Жизнь, конечно, игра опасная, и мы много в ней сделали неудачных ходов, зато в итоге кое-чего добились». Только вот я вдруг стал замечать, что мы с Элзевиром словно бы обменялись своим отношением к нашей находке. Ели совсем недавно я, цепенея от ужаса в жутком колодезном помещении, порывался выбросить бриллиант, а Элзевир мне этого не позволил, то теперь он, стал придавать ему куда меньше значения, а меня бриллиант с каждым днем притягивал все сильнее. Элзевир же, похоже, теперь старался даже лишний раз на него не смотреть, и однажды ночью, когда я в очередной раз начал ему демонстрировать восхитительное сияние сокровища, сказал:

– Не бери этот камень чересчур сильно в душу. Он твой, и воля твоя, как ты им распорядишься. Я ни пенни себе не возьму из того, что мы выручим. Но будь я тобой, получи с его помощью большое богатство и вернись однажды в Мунфлит, поостерегся бы тратить все деньги только на свои нужды, а перво-наперво отремонтировал богадельни, как в своей воле последней распорядился сделать Черная Борода.

Не знаю уж, что побудило его дать мне подобный совет, но мои планы и мысли полностью расходились с таким решением. Драгоценность лежала передо мной на столе, ее сияние, оттененное грубой сосновой поверхностью, казалось особенно ярким, и, поглощенный этим манящим блеском, я уносился в воображении к богатству, которым стану вскорости обладать, Мунфлиту, куда непременно вернусь, и женитьбе на Грейс. Поэтому Элзевиру я ничего не ответил, а бриллиант убрал в серебряный медальон у себя на шее, где он у меня и хранился, так как, по нашему мнению, был здесь самым надежным образом скрыт от посторонних глаз.

Несколько дней побродив по городу, мы навели достаточно справок. Выяснилось, что большинство скупщиков живет поблизости друг от друга на одной и той же улице, название которой не сохранилось у меня в памяти. Самым известным и самым богатым из этих скупщиков был Криспин Алдобранд – еврей по рождению, всю жизнь проведший в Гааге, который, помимо своего процветания на ниве торговли и скупки драгоценностей, славился полным отсутствием интереса к тому, каким образом добыт принесенный ему на продажу товар. Если его устраивало качество вещи, он без дальнейших расспросов ее покупал. Нас такая его позиция очень устраивала, и по недолгому размышлению к нему-то мы и отправились вечером на исходе лета.

К дому его подошли мы за час до заката, и, несмотря на множество лет, прошедших с тех пор, я отчетливо это место помню, хотя очень давно уже не видел его, да и не хотел бы снова увидеть. Дом, двухэтажный, приземистый, стоял не вровень с линией улицы, а таился в глубине за деревянным забором и небольшой лужайкой, по которой к нему вела выложенная камнем дорожка. Побеленный известкой фасад, окна с зелеными ставнями, магнолии с блестящими листьями по бокам окон. Магазинов у этих торговцев не было. Иногда они могли выставить какое-нибудь ожерелье или браслет в нижнем окне, однако по большей части ограничивались одной только вывеской над входом в дом, сообщавшей о роде их деятельности. У Алдобранда она извещала, что здесь продаются и покупаются драгоценности, а также ссужают деньги под залог бриллиантов и прочих драгоценностей.

Дверь нам открыл крепко сбитый слуга, поинтересовался целью нашего появления, а затем, оставив нас в холле с каменным полом, поднялся наверх узнать, примет ли нас хозяин. Несколько минут спустя мы услышали скрип ступеней, и на лестнице возник сам Алдобранд – маленький, высохший, с желтой кожей и лицом, изборожденным глубокими морщинами. Было ему не меньше семидесяти лет от роду. Мне бросились в глаза его туфли из лаковой кожи с серебряными пряжками и скошенными каблуками, добавляющими владельцу толику роста. Разговор он с нами повел прямо с лестницы, перегнувшись через перила.

– Ну, сыновья мои, чем могу быть полезен? Имеете желание продать драгоценность? Только прошу учесть: моряцкого барахла не беру. Лунный камень, «кошачий глаз» или бриллиант с булавочную головку оставьте лучше на брошки своим возлюбленным. Алдобранд с мелочовкой не возится.

Голос у него был высокий, писклявый. Обращался он к нам на нашем родном языке, догадавшись то ли по лицам нашим, то ли по поведению, откуда мы, английским владел весьма скверно, хотя и достаточно, чтобы мы его поняли.

– Никакой мелочовки, – подчеркнул он.

И тогда Элзевир ответил:

– К удовольствию вашей милости, мы прибыли из-за моря, и у этого юноши есть недурной бриллиант.

Камень я уже держал наготове, и едва старик пропищал сварливо: «Ну, давай-ка посмотрим», – протянул ему наше сокровище. Он сложил ладонь горстью, словно бы ожидая камушек столь ничтожный, что, подцепи его пальцами, может и выскользнуть. Пренебрежительное его отношение к бриллианту меня рассердило. И, злясь на стремление старика обесценить своим презрительным жестом мое сокровище, я простер таким образом к нему руку, словно держал в ней нечто размером с тыкву. В холле было довольно темно. Свет попадал в него только сквозь полукружье окна над дверью. Старик склонил голову ближе к моей, и, готов поклясться, выражение лица его стало совсем другим, едва он ощутил размер и вес камня. От презрительной и скучающей мины следа не осталось. Теперь он всем своим видом выражал изумление и радость. Подхватив камень с ладони, он зажал его между большим и указательным пальцами, поднес к глазам, и когда снова заговорил, то уже не сварливо и раздраженно, а скорее с располагающей деловитостью.