Джон Фолкнер – Мунфлит (страница 18)

Утро выдалось ясное. Солнце грело жарко, как летом, изгоняя холод прошедшей ночи, но в воздухе все-таки ощущался еще холодок ранней весны. В лесу ветра не было, хотя на дороге, которая поднималась к Ричдауну, он вздымал облака белой пыли. Деревья, зеленые от набухших почек, но пока без листвы, не могли препятствовать солнцу, и оно золотило землю, поросшую желтыми болотными калужницами.

Лежать мне пришлось в убежище своем долго. Очень долго. Я, коротая время, снял с груди медальон, извлек из него пергаментную бумажку и принялся перечитывать текст на ней, который читал уже столько раз, что запомнил его наизусть.

Когда я ни брал в руки этот медальон, мне немедленно вспоминались и мое первое проникновение в склеп, и наивная до глупости моя уверенность, над которой после я лишь посмеивался, что обнаружу там россыпь алмазов и горки золота. Ну а следом мысли мои, естественно, перескакивали на сокровище Моуна. Вот и лежа в ложбинке, я принялся думать о нем, а вернее, о месте, где мог находиться тайник покойного полковника, ибо надежда его обнаружить меня по-прежнему не оставляла. Сперва я считал, что он расположен где-нибудь на церковном дворе, так как именно там, по слухам, люди ночами видели копающий призрак Черной Бороды. Но был ли то Черная Борода? Они ведь могли принять за него контрабандистов, пожаловавших под покровом ночи к проходу из саркофага в склеп. От дальнейших гаданий на этот счет меня отвлек хлопок двери. На улице показалась Грейс с капюшоном на голове и с корзиной для сбора цветов в руке.

Я, оставаясь в своем убежище, начал следить за ней. У нас было условлено: если она сворачивает на дорогу в Уэзерби – это знак, что Мэскью нет дома. Она свернула туда. Я бросился сквозь кустарник ей навстречу. Нам удалось провести вместе на холме целый час, болтая о чем угодно, но я не вижу смысла пересказывать здесь все нами сказанное до того момента, пока она не заговорила об аукционе и Элзевире, который вынужден покинуть «Почему бы и нет». Она ни словом не осудила отца, однако дала мне определенно понять, как отвратителен ей его поступок. Весть о нашем отъезде из Мунфлита привела ее в огорчение, которое она выразила столь мило и искренне, что я был почти рад тому, насколько оно глубоко. А потом Грейс мне подтвердила, что Мэскью и впрямь нет дома. С самой ночи. Поздним вечером он отправился на прогулку. «Хочется побродить по поместью, когда погода такая чудесная», – объяснил он дочери. (Меня это удивило: вечер-то выдался на самом деле темный и очень холодный.) Отец ее, тем не менее, возвратился лишь в девять утра, сообщил, что его внезапно вызвали по делам, и ему нужно срочно отправиться в Уэймут, куда стремительно и отъехал верхом на своей кобыле, наказав Грейс не ждать его раньше чем через два дня.

Не знаю уж по какой причине услышанное насторожило меня. Я стал задумчив и молчалив, заторопился домой, да и Грейс пора было возвращаться, чтобы старая их служанка потом не нажаловалась магистрату на долгое ее отсутствие. Мы распрощались. Я выбрался через лес к деревне и заспешил по улице. На крыльце прежнего моего дома стояла тетя Джейн. Пожелав ей доброго дня, я собирался уже продолжить свой торопливый путь к «Почему бы и нет», но тетя меня окликнула. Похоже, настроение у нее на сей раз было гораздо лучше, чем при нашей последней встрече.

– Мне надо тебе кое-что отдать, – сказала она и, оставив меня на улице, удалилась в дом, откуда вновь вышла с маленьким молитвенником, который я раньше часто видел лежащим в гостиной.

– Вот. Возьми, – вложила его мне в руку она. – Я собиралась отправить его тебе вместе с твоей одеждой. Он принадлежал твоей бедной матери. Молюсь, чтобы он и твоей душе принес такое же утешение, как некогда душе это благочестивой женщины.

Я положил в карман книжечку в красном кожаном переплете, которая позже действительно оказалась мне очень ценна, но совсем в другом смысле, чем подразумевала тетя, и бегом припустился к таверне.

На исходе того же дня мы с Элзевиром вышли из «Почему бы и нет», миновали деревню, достигли подножья, вскарабкались вверх по склону и еще до заката солнца достигли уступа. Гораздо раньше, чем было намечено предыдущей ночью, так как до Элзевира дошла весть, что скорость «Бенавентуры» значительно увеличит течение под названием Галдер и судно окажется на месте не в пять часов, а в три. Течение это непредсказуемо. Приливы приходят на дорсетский берег по четыре раза на дню. Два из них связаны с Галдером, а два – нет, однако с какими именно он возникнет, затруднялись определить заранее даже опытные моряки. Иными словами, очень трудно было в морских делах сделать загодя на него поправку.

Около семи вечера мы добрались до вершины холма. Теперь от Седой Башки нас отделяли пятнадцать миль. Еще через полчаса нашего пешего путешествия стали сгущаться сумерки. Эта ночь оказалась далеко не столь темной, как предыдущая, а скорее темно-синей, и теплынь, которая стояла весь день, не ушла после захода солнца, влажный воздух по-прежнему напоен был ею. Мы молча шагали вперед и обрадовались, когда по обочинам дороги нам стали попадаться выбеленные известкой камни. Красили их таможенники, избегая риска сбиться темной порой с пути, для нас же белые эти вехи значили, что цель нашего путешествия близка, и спустя считаные минуты мы достигли широкой площадки поросшей травой земли.

Я уже знал, что это вершина Седой Башки, или самого высокого из гряды холмов, которая простиралась на двадцать миль, от Уэймута до Сент-Альбы. К морю он был обращен отвесной меловой стеной, вздымавшейся над его уровнем на восемьдесят морских миль, и за три четверти расстояния от подножия выпирающим уступом под названием Терраса.

К Террасе-то мы и направились, и хотя она находилась прямо под нами, нам нужно было пройти до нее еще с милю, а то и побольше. Путь наш теперь лежал по конной тропе, плавно спускающейся в ложбине между утесами. Когда мы наконец пришли, я глянул на небо. Судя по положению звезд, время перевалило за полночь. Место мне было знакомо. Однажды я приходил сюда собирать ежевику. На здешних ее колючих зарослях, открытых солнцу лишь с юга, созревали великолепные ягоды. К прибытию нашему на Террасе, насколько я мог различить во тьме, собралось уже довольно много народа. Некоторые стояли группками, другие сидели на земле, а темные силуэты лошадей во мраке ночи казались больше реальных своих размеров. При виде нас люди пробормотали низкими голосами приветствия, затем снова стало настолько тихо, что можно было услышать, как лошади жуют траву. Я не впервые уже оказывал помощь в приемке груза, знал большинство из этих людей, однако вступать в разговор мне ни с кем из них в тот момент от усталости не захотелось, и я лег на траву отдохнуть. Отдых мой оказался короток. Вскорости я заметил, как кто-то ко мне подбирается сквозь колючки.

– Ну, Джек, – раздался голос Рэтси. – Стало быть, вы с Элзевиром Мунфлит покидаете. Я бы тоже не прочь, но кому ж в таком разе стариков провожать в последнее их пристанище. В наши-то дни мертвые не хоронят мертвых.

Я, в полудреме не удосужившись понять смысл его слов, возразил:

– Это не должно вас удерживать, мастер. Найдутся на ваше место другие.

– Сын мой, да понимаешь ли ты, о чем говоришь? – не унимался он, похоже, больше всего стремясь насладиться собственным голосом. – Возможно, они найдут кого-то, кто сможет копать могилы и даже закапывать их. Но сыщется ли среди них хоть один, кто сумеет правильно кинуть землю, когда преподобный Гленни проговорит: «Прах к праху». Тут большой навык ведь требуется, чтобы она упала на крышку гроба легко.

Веки мои слипались, и я уже собирался взмолиться, чтобы он дал мне возможность хоть ненадолго заснуть, когда снизу послышался свист. Все в мгновение ока вскочили на ноги. Погонщики подошли к головам лошадей, и наш отряд двинулся к берегу молчаливо вьющейся вниз цепочкой. Люди и лошади. И еще не достигнув берега, мы услыхали, как нос первой лодки заскребся о берег, а под ногами моряков захрустела прибрежная галька. А затем мы дружно принялись перетаскивать груз, и любому, кто не был в курсе, что происходит, зрелище это показалось бы странным и впечатляющим. Мешанина людей, фонари раскачиваются, свет их блуждает, морская пена накатывает на ноги, захлестывает внутрь обуви, и звучит преимущественно французская речь, ведь большинство команды «Бонавентуры» составляли иностранцы. Не вижу смысла что-либо добавлять еще по этому поводу. Все приемки такого груза происходят одинаково, и перемещается он с корабля на берег примерно так же, как я сейчас рассказал, заплачен за него налог или нет.

Время уже подошло часам к трем, когда лодки контрабандистов ушли в море. Лошади были навьючены основательно. А большинство людей к тому же тащили в руках по одному или даже по два бочонка. Руководивший всем Элзевир отдал приказ отправляться, и мы потянулись цепочкой от берега к Террасе. Груз оказался тяжелее обычного, идти пришлось медленно, и хотя до рассвета было еще далеко, небо за время нашего пути успело чуть посветлеть.

Достигнув Террасы, мы уже продвигались по ней в направлении конной тропы, вившейся на ее краю вверх, когда я заметил за клочком зарослей, которыми изобиловало это место, движение. Было оно едва различимо, я даже толком не мог понять, человек там или какое-нибудь животное, но остальные тоже насторожились. Послышались крики. Несколько человек, положив бочонки, пустились в погоню, а остальные разом обратили взгляды к конной тропе.