Джон Фолкнер – Мунфлит (страница 20)

Если его призывы Мэскью к пощаде во имя дочери только сильнее разгневали, всколыхнув скорбь о Дэвиде, то я, напротив, был потрясен ими до глубины души, и ужас перед готовящимся человекоубийством, уже мной владевший, возрос в десять тысяч раз. А стоило мне подумать о Грейс и о том, каково будет ей, свершись это деяние, пульс мой уподобился барабанной дроби, и я, взвившись на ноги, ринулся к Элзевиру полный решимости склонить его к милосердию.

Он по-прежнему расхаживал меж кустов, мое появление встретил спокойно, не перебивая, слушал страстную мою речь, пока я не выдохся, и четко улавливал смысл каждого моего слова, хотя многое, мною высказанное, вылетало из моих уст, прежде чем я давал себе труд подумать, что именно говорю.

– Сердце у тебя, парень, доброе и отзывчивое, – начал он, когда я умолк. – Это-то мне в тебе и нравится. И коли при том главном месте, которое в нем занимаю я, там чуток еще остается даже для наших врагов, роптать не стану. Я бы и просьбу твою исполнил, и пусть бы душа твоя успокоилась. Когда его только поймали, мне в ярости представлялось пустяшным делом убрать его злую жизнь. Но утренний воздух теперь остудил мою голову, и против убийства этого связанного по рукам и ногам трусливого пса душа восстает. Если бы только меня касалось, оставил бы его жить, и пусть час мучений здесь служил бы ему уроком до самой могилы. Лучшее было бы для меня решение, убей он хоть двадцать моих сынов. Трусы, как он, так боятся смерти, что за один час угрозы сотни раз умирают. Только вот нету такого выхода у меня из сложившейся ситуации, когда на одной чаше весов его жизнь, а на другой – всей нашей команды. И твоя, между прочим. Люди оставили его мне, потому что я обещал им о нем позаботиться. Обмануть их доверие? Отпустить его? Не могу. Он ведь тогда всех повесит.

Я тем не менее снова принялся всеми силами его уговаривать, хватая за руки и приводя любой приходивший мне на ум довод в пользу того, что Мэскью должен остаться жив. Элзевир, похоже, боясь смягчиться, меня оттолкнул. Ему ведь и самому претила столь крайняя мера, но он относился к натурам, которые не отказываются от взятых на себя обязательств, а значит, намерен был довести задуманное до конца.

Мы вместе вышли из кустов на травяную площадку. Мэскью сидел в прежней позе, вытянув связанные ноги и прислонясь спиной к камню. Каким-то образом ему удалось за наше отсутствие вынуть из кармана часы, они лежали возле него циферблатом вверх, и от ушка их тянулась к жилету черная шелковая лента. Проходя мимо, я глянул на стрелки. Пять утра. Восход уже подбирался вплотную. И хотя нас от него закрывал утес, мы могли видеть, как в западной стороне, на полуострове Портленд, стекла домов все ярче окрашиваются медью и розовым золотом.

Пламя свечи подкрадывалось к булавке. Она чуть опустилась. Совсем ненамного, однако я, уже наблюдавший ту же картину месяц назад, мог с уверенностью определить, что она вот-вот выпадет. Мэскью, тоже это поняв, вновь разразился просьбами о пощаде, и не могу передать, в какое смятение меня повергли его отчаянные слова. Он извивался всем телом, словно пытаясь сбросить веревку со связанных за спиной рук и воздеть их в последней надежде на помилование. Он предлагал нам деньги в обмен на жизнь. Пять тысяч фунтов. Десять тысяч фунтов. Обещал вернуть «Почему бы и нет» и навсегда уехать из Мунфлита. И все время, пока он говорил, по его изборожденному морщинами лицу катились слезы. А затем, объятый животной паникой, он зашелся от судорожных всхлипов.

Судья его, отреагировав на происходящее не больше, чем если бы был слеп и глух, проверил, все ли в порядке у пистолета с пороховым запалом, и взвел курок.

Я, не желая видеть и слышать того, что последует, зажмурил глаза и заткнул пальцами уши, однако секунду спустя опустил руки и снова открыл глаза, ибо принял решение воспрепятствовать происходящему, чего бы мне это ни стоило.

Мэскью теперь исторгал кошмарные звуки. Нечто среднее между стонами и сдавленными криками. Можно было подумать, что он надеется на кого-то рядом, кто сможет прийти ему на выручку. Солнце встало, позолотив лучами окна дома на далекой западной оконечности полуострова Портленд. В лампе звякнуло. Это игла упала на ее дно.

Элзевир, пристально глянув на Мэскью, поднял пистолет, но прежде чем ему удалось прицелиться, я кинулся на него, как дикий кот, и с воплем: «Прекратите!» – вцепился ему в правую руку. Схватка, явно сулившая мне поражение. Хоть и достаточно уже взрослый и крепкий, я мало на что мог рассчитывать. Элзевир ведь был редкостно силен. Но возмущение придало моим рукам крепости, а Элзевир, не уверенный в собственной правоте, утратил решимость, и, пока он с некоторым усилием пытался высвободить руку, пистолет выстрелил в воздух.

Отпустив Элзевира, я позволил себе немного расслабиться, размышляя, как поступить дальше. Этот раунд порядком меня измотал, но я был доволен, видя, какое умиротворение принесла Мэскью даже, может быть, краткая отсрочка. Маска ужаса спала с его лица, и оно стало выглядеть почти прежним, едва пистолет выстрелил в воздух. В глазах возродилась жизнь. Он поднял их к вершине утеса, словно бы вознося благодарственную молитву небу за сохраненную жизнь.

Довольство мое собой, впрочем, длилось недолго. Еще не успело стихнуть эхо от пистолетного выстрела, как прохладный утренний воздух донес до нас новые звуки, пробудившие в полной мере мою настороженность. Послышались отдаленные крики мужских голосов. Я огляделся, пытаясь определить, где находятся эти люди. Элзевир, забыв отругать меня за то, что промазал по моей милости мимо цели, тоже начал оглядываться. Мэскью по-прежнему не отрывал взгляд от вершины утеса. Крики тем временем становились все громче. И наконец стало ясно: с вершины утеса они и доносятся. Мы с Элзевиром разом задрали головы. Прямо над нашими головами на фоне окрашенного в нежно-розовый цвет утреннего неба возникли черные силуэты, очень напоминавшие издали плоские фигурки, которые мама моя, вырезая из черной бумаги, развешивала над камином. Это были солдаты. В усилившемся свете я разглядел высокие красные форменные фуражки тринадцатого отряда. Солнечные лучи оплетали фигуры пришедших золотыми сетями и поблескивали на стволах их мушкетов.

Не зря, значит, я встревожился от рассказа Грейс. Мэскью с отрядом таможенников нам устроил засаду.

– Именем короля, сдавайтесь! – грянул с вершины один из них. – Вы арестованы!

– Похоже, нам крышка! – вскричал Элзевир. – Таможенников чересчур много. Но коли нам суждено сложить головы, эта подлая тварь отправится на тот свет прежде нас. – И, схватив разряженный пистолет за ствол, он направился к Мэскью с намерением размозжить ему рукоятью голову.

– Стреляйте! – истошно проверещал Мэскью таможенникам. – Стреляйте во имя дьявола или я – мертвец!

Вдоль черной линии силуэтов полыхнули вспышки, треск их ружей сокрушительным громом ударил нам по ушам, и «вжик-вжик-вжик», – засвистели в воздухе пули, «фр-р, фр-р, фр-р», – пронеслись они по траве. Мэскью, прежде чем Элзевир успел до него добраться, с громким стоном рухнул на землю. Посреди его лба зияла красная дыра.

– Прочь с площадки! Прижмись к утесу! Там им тебя не достать, – быстро скомандовал мне Элзевир, сам тоже бросившись к меловому откосу.

Колени мои вдруг подогнулись, и я упал на них, как бычок, подкошенный алебардой. Левую ногу пронзила жгучая боль.

Элзевир оглянулся:

– Тебя тоже зацепило?

Он с легкостью подхватил меня на руки, словно ребенка.

Новая вспышка. Пули со свистом ринулись в нашу сторону, врезаясь в дерн, но ни одна не достигла цели. Мы уже залегли, прижимаясь к утесу и едва дыша, но зато в безопасности.

Глава X

Побег

Как страшно,

И кружится голова, едва глаза так низко опущу.

Нет, лучше прекращу смотреть,

А то мозги себе переверчу.

На какое-то время меловая скала стала для нас надежной защитой от врагов, хотя кое-кто из них и пытался пальнуть в нас сбоку. Цель, однако, была от них скрыта, и стреляли они наугад. Так что, пока они не спустились сюда, мы были в безопасности. С разряженным пистолетом в руках и лежащим от нас поблизости застреленным человеком.

– Джон, ты стоять-то можешь? – первым нарушил молчание Элзевир. – Кость не перебита?

– Стоять не могу, – ответил ему я. – У меня из ноги будто что-то ушло, чувствую только, как в ботинок мне кровь течет.

Элзевир, опустившись на колени, стянул вниз мой чулок, и, хотя лишь слегка шевельнул при этом пострадавшую ногу, меня пронзила боль. После выстрела рана как онемела, теперь чувствительность возвратилась с лихвой.

– Кровит несильно, однако кость сломана, – констатировал Элзевир. – Вправлять сейчас времени нет. Перетяну ногу платком, а пока это делаю, выслушай, в какое мы положение угодили и есть ли шанс выпутаться.

Я кивнул, кусая губы и скрывая по мере сил боль, которую вызвала у меня перевязка.

– Раньше чем через четверть часа солдатам до нас не дойти, – начал Элзевир. – Но потом они явятся, и вряд ли мы тогда сможем сохранить свободу и жизнь, особенно с этой падалью, что лежит подле нас, – ткнул он пальцем в сторону Мэскью. – Ну хоть рад, что не от моей руки он отправился к Высшему Судие. Словом, я благодарен тебе, что выстрел мой в воздух пришелся, и не вини себя больше. Мы можем, конечно, дождаться, пока они спустятся. О нескольких из них я, безусловно, позабочусь, прежде чем они меня уложат, но ты со своей перебитой ногой биться с ними не сможешь, а значит, они захватят тебя живым, и уготован будет тебе в Дорсетской тюрьме танец в воздухе с веревкой на шее.