Джон Фолкнер – Мунфлит (страница 17)
Доставка товара организовывалась таким образом. Кто-нибудь из отряда на берегу получал от надежного человека весть, какой ночью прибудет груз. Утром или во второй половине назначенного числа появлялся корабль на таком расстоянии, чтобы его оказалось возможно разглядеть с берега в подзорную трубу. Затем он вновь исчезал из вида до самого наступления ночи, а ночи для выгрузки выбирались безлунные и когда море при этом достаточно тихое, но ветер, чтобы надуть паруса, все же есть. Иногда судно с берега разглядеть сквозь тьму удавалось, если нет, приходилось подать световой сигнал, но к этому средству прибегали лишь в крайних случаях. Так доставка и выгрузка проходили по правилам. В тех же случаях, когда выдавалась слишком длинная череда ненастных дней, а груз было необходимо принять, действовали, вопреки обычным предосторожностям, первой же погожей ночью, пусть даже и ярко-лунной, и люди пускались на риск, уповая на распространенное у нас суждение, что наши акцизные спят куда крепче, чем где-нибудь в прочих местах пролива.
Слухи о происках Мэскью, разумеется, не миновали ушей Элзевира, и он принял решение затаиться на несколько дней, хотя на другой стороне уже был готов груз, который настала нужда как можно скорее переправить. И вот однажды вечером, выиграв у меня в трик-трак, отчего настроение у него поднялось до весьма благодушного, Элзевир убрал кости в стоявшую на столе коробочку и доверительно обратился ко мне:
– С корабля пришла весть. Пора разбираться с грузом. Они больше не могут держать его в Сен-Мало. Но доставка на берег Мунфлита сейчас больно риск большой. Здесь этот дьявол ведь из поместья повсюду шныряет. И в склепе прятать спиртное пока постерегусь, а потому условился вот как. Завтра после полудня «Бонавентура» покажется в море. Пусть Мэскью полюбуется на нее вдоволь. Затем она снова уйдет, как уже делала множество раз. Только вот ночью вернется уже не сюда, а выше по проливу, где под Седой Башкой узкий галечный берег.
Я кивнул, подтверждая, что мне известно место, о котором он говорит.
– Старое доброе наше место издавна нам служило, пока не прорылись в склеп, – продолжал Элзевир. – Там есть выработанная каменоломня. Называется Пайгроувс-Холл. Вверх по склону от берега. Недалеко. Заросшая вся колючим кустарником. Места в шахте полно хоть для сотен бочонков. Прибудем туда с вьючными лошадьми в пять часов. Предпочтительнее, конечно, чуть раньше, пока солнце еще не встало, но нам же нужен прилив, а его до рассвета не будет.
Плечи мои окатило вдруг холодком, словно в таверну залетел с моря порыв промозглого ветра. Мне даже вроде почуялся запах соленых водорослей. Я повернулся к окну, решив, что оно открылось. Рамы, однако, были плотно затворены и забраны ставнями. Значит, дуть могло только из двери. Ее от меня скрывала ширма, защищавшая зал от проникновения сквозняков. Поверх нее я мог видеть со своего места лишь верхнюю притолоку. Мне показалось, дверь к ней прилегает неплотно. Я пошел навести порядок. Ночи-то ведь стояли холодные. Но дверь тоже оказалась закрыта. Вот только могу поклясться, что, обогнув ширму, заметил, как защелка дверного засова на моих глазах упала в гнездо. Ринувшись к выходу, я в мгновение ока оказался снаружи, но никого не увидел. И никаких подозрительных звуков не уловил. Лишь за солеными лугами нежно плескались о берег в темной безлунной ночи волны залива.
Я возвратился в зал. Элзевир с тревогой посмотрел на меня.
– Что еще там тебя взгоношило, парень?
– Мне показалось, кто-то стоит за дверью, – объяснил я. – Вы разве сами сквозняк не почувствовали, как бывает, когда она вдруг откроется?
– Ну ночь-то холодная. В такие сквозняки до костей пробирают, – откликнулся он. – Задвинь поплотнее засов да садись. – И он подкинул в очаг свежее полено, которое с треском брызнуло таким щедрым снопом ярких искр, что часть их, миновав дымоход, попала в комнату.
– Элзевир, – продолжало одолевать беспокойство меня, – я все-таки думаю, кто-то подслушивал нас у двери. И, возможно, до сих пор находится в доме. Возьмем свечу и проверим комнаты. Нужно наверняка убедиться, что здесь никто не наушничает.
– Да это всего лишь ветром дверь распахнуло, – рассмеялся он, следом за чем добавил, что, коли мне так уж заблагорассудилось, могу и пройтись по комнатам. Я зажег другую свечу и двинулся с ней прочь из зала, но был остановлен его решительным восклицанием:
– Нет уж, один ты не пойдешь!
И мы принялись вместе обшаривать дом, однако не обнаружили даже шуршащей мыши, когда же снова вернулись к столу, Элзевир, громче прежнего рассмеявшись, проговорил:
– Похоже, холодная ночь надула в мое сердце стужу, а в твое – страх перед этим вынюхивающим негодяем из поместья. Налей-ка ты мне стакан «Молока Арарата», да и себе плесни, и отправимся спать.
Жизнь с Элзевиром приучила меня не чураться толики доброй выпивки, и, пока мы потягивали ее, он продолжил:
– Пара недель у нас еще остается, а затем предстоит нам с тобой от этого причала отдрейфовать. Жестоко, что передо мной захлопнутся двери дома, в котором предки мои жили из поколения в поколение сто, а может и больше, лет. Ну да переживу. Придется. И, знаешь, давай-ка не падать духом. Нам с тобой выпал худший счет в жизни, так постараемся отыграться. Глядишь, и перевернем его в свою пользу.
Меня обрадовало, что он уже мог говорить об этом спокойнее. Ведь я понимал, как больно ему покидать «Почему бы и нет», и видел, в сколь глубокую грусть повергает его неизбежность скорого с ней расставания.
– Тавернами заниматься больше не станем, – сказал он. – Мало радости видеть, как люди накачиваются без меры добрым моим спиртным. Надоело. Польза от этого только лишь моему кошельку. У меня кое-что отложено и хранится в городе Дарчестере. Хватит нам с тобой, парень, и на хлеб, и на пиво, пусть даже следующий бросок костей принесет нам опять чертовскую неудачу. Но нам нужно найти себе крышу над головой, прежде чем мы завершим с «Почему бы и нет». И Мунфлит нам лучше покинуть до той поры, пока этот Мэскью себе не найдет веревку покрепче, чтобы на ней повеситься. Поэтому завтра, как только управимся с ночным делом, дойдем с тобой вдоль утесов до Уорта и взглянем на коттедж, о котором мне сказал Деймен. Там позади есть яблоневый сад, обнесенный стеной, спереди – живая изгородь из фуксий, из окон на море – чудесный вид, рядом таверна «Лобстер». Если поселимся там, сможем оставить на время в покое склеп, а складом нам, пока наблюдение не ослабнет, послужит Пайгроувз-Холл.
Я ни слова не произнес в ответ на его слова, поглощенный своими мыслями. Элзевир допил то, что еще оставалось в его стакане.
– Ты устал, – сказал он. – Пойдем спать. А то завтра у нас для сна маловато времени будет.
Я и впрямь устал, однако, улегшись в кровать, еще долго ворочался с боку на бок, досадуя и терзаясь известием о скором нашем убытии из родных мест.
Досада моя была глубоко личного свойства и не касалась ни сочувствия изгнанному из родного гнезда Элзевиру, хотя сочувствовал я ему от всей души, ни расставания с Мунфлитом, пусть даже не существовало для меня и поныне не существует иного уголка на земле, где мне так хотелось бы жить. Причина моих терзаний крылась в другом: меня отрывали от Грейс Мэскью. Потому что с тех пор, как она покинула школу, я привязался к ней больше прежнего, и чем труднее оказывалось увидеться с ней, тем упорнее становились мои усилия в достижении этой цели. Иногда мне удавалось встретить ее в лесах поместья. А если Мэскью куда-нибудь уезжал, мы с ней даже гуляли на Уэзербич-Хилл. С каждой встречей привязанность наша друг к другу росла, дойдя наконец до того, что мы торжественно принесли клятву верности, не особенно, впрочем, осознавая по молодости и наивности значение подобных клятв.
Я посвящал ее во все свои тайны, включая деятельность контрабандистов, склеп Моунов и медальон Черной Бороды, совершенно уверенный в ней, как в самом себе, и ни на мгновение не сомневаясь, что отцу из нее ничего не вытянуть. Спальня ее находилась под самой островерхой крышей жилого крыла усадьбы. Окно глядело на море. И вот однажды ночью, когда мы возвращались с позднего рыбного лова, я увидел из нашей лодки в ее окне свет. Узнав от меня на другой день об этом, она сказала, что будет каждую зимнюю ночь оставлять на окне свечу как путеводную звезду для тех, кто в море. И когда Грейс действительно начала ее оставлять, на свет обратили внимание многие, прозвав его «спичкой Мэскью», так как сложилась молва, что это сам магистрат ночами корпит над своими бухгалтерскими книгами в жажде увеличить барыши.
Итак, я лежал без сна, изводя себя мыслями о ней до тех пор, пока наконец не принял решение направиться утром в леса поместья, дождаться там Грейс и рассказать ей, что уезжаю в Уорд.
Наступившее утро пришлось на шестнадцатое апреля, и дата эта имела все основания запомниться мне на всю жизнь.
Сбежав с уроков мистера Гленни, я к десяти утра уже поспел в лес. На склоне холма, который высился над усадьбой, имелась ложбинка. Летом поросшая лопухами, а зимой густо устланная сухой листвой, она вмещала меня в полный рост, и я мог из нее наблюдать за домом, не обнаруживая своего присутствия. Туда я в тот день и отправился и, умостившись на сухих листьях, начал ждать появления Грейс.