И по кишкам его гадаешь:
Доколе красоте твоей
Морочить и казнить людей?
И сведав то (помыслить страшно!),
Бросаешь воронью их брашно.
А здесь, на этой стороне,
Ты в перламутровом челне[664]
Венерою пенорожденной
Плывешь по зыби полуденной;
И алкионы[665] над водой
Взлетают мирною чредой;
Чуть веет ветерок, лаская,
И амброй дышит даль морская.
И тысячи других картин,
Которых зритель — я один,
Мучительнейших и блаженных,
Вокруг меня висят на стенах;
Тобою в окруженье взят,
Я стал, как многолюдный град;
И в королевской галерее[666]
Собранья не найти полнее.
Но среди всех картин одну
Я отличить не премину —
Такой я зрел тебя впервые:
Цветы насыпав полевые
В подол, пастушкой у реки
Сидишь и вьешь себе венки
С невинной нежностью во взорах,
Фиалок разбирая ворох.
ГОРАЦИАНСКАЯ ОДА НА ВОЗВРАЩЕНИЕ КРОМВЕЛЯ ИЗ ИРЛАНДИИ[667]
Расстанься, юность наших дней,
С домашней музою своей —
Теперь не время юным
Внимать унылым струнам!
Забудь стихи, начисти свой
Доспех и панцирь боевой,
Чтобы они без цели
На стенах не ржавели!
Так Кромвель шел к своей звезде
Не в мирном книжника труде,
Но выбрав путь кровавый
Войны и бранной славы.
Как молния, что в клочья рвет
Ее взрастивший небосвод,
Коль в вышине небесной
Ее трезубцу тесно,
Он разметал в пылу вражды
Своих сторонников ряды
(Соперник в общем стане —
Что враг на поле брани).
Он, за дворцом круша дворец,
Летел, как вихрь, и наконец
Был миг триумфа явлен
И Цезарь обезглавлен.[668]
Безумство — порицать иль клясть
Небес разгневанную власть,
И мы[669] — к чему лукавить —
Должны теперь прославить
Того, кто из тиши садов,
Где жил он, замкнут и суров
(Где высшая свобода —
Утехи садовода),
Восстал и доблестной рукой
Поверг порядок вековой,[670]
В горниле плавки страшной 
