Джон Браннер – Всем стоять на Занзибаре (страница 92)

Он сжал кулаки, словно физически пытался слепить из воздуха слова.

– Прошу прощения, если несколько коряво выражаю мои мысли. Я сам едва понимаю, чего боюсь, но совершенно определенно знаю, что мне страшно. Я скажу это без гордости, мистер Хоган, – поверьте мне, без гордости, так как то, что казалось мне божественным даром, вдруг превратилось в невыносимое бремя, – поистине нет в мире никого, кто сделал бы то, что сделал я. Вдумайтесь! Исключительными свойствами человека являются язык, способность воспринимать символы, устанавливать ассоциации и воображать объекты и события, отсутствующие в реальной действительности. Я улучшил гены орангутанга и создал пять младенцев, у которых и это могло бы быть с нами общее. Но язык создали мы! Мы, люди! А это были обезьяны, и выросли они в мире, который принадлежал людям, но не им. Пятый жив. Можете познакомиться с ним, если захотите, поговорить с ним – он способен произносить несколько сотен простых слов…

– Но это же поразительно! – вырвалось у Дональда, которому на ум пришли сотни трансгенных домашних животных, жалких представителей тысяч своих собратьев, нежизнеспособных потому, что человек напортачил с генофондом их естественных предков.

– Производит впечатление, да? Тогда позвольте вас спросить, что бы вы сделали, если бы к вам пришли, как пришли ко мне, и сказали, мол, хватит возиться с обезьянами, которые все равно неполноценны, твоя страна требует, чтобы ты работал с плазмой человеческой клетки, а если будут неудачные экземпляры, просто посади их в клетку, как результаты любого провалившегося эксперимента?

– Вы хотите сказать, что пока не добились успеха с человеческим материалом?

– Успех? Что такое успех? – горько возразил Сугайгунтунг. – Думается, в некотором смысле я преуспел. Я многократно извлекал ядро из донорской клетки и имплантировал его в другую яйцеклетку, и эта клетка развивалась. Иногда я изменял какую-нибудь хромосому, и люди рожали здоровых детей от своих собственных плоти и крови, а ведь в противном случае эти дети могли бы быть больными или безумными… Думаю, родители довольны. Наверное, это можно назвать успехом.

– Вы пытались исцелить ген порфирии у Солукарты?

– И это тоже, – признался Сугайгунтунг, не слишком удивленный тем, что Дональду известна эта тщательно охраняемая тайна. – Но был побочный эффект. Появилось рассеченное небо.

– Это можно было бы выправить хирургическим путем…

– А также «циклопов глаз» и незарастающий родничок.

– Понимаю. Продолжайте.

– Я даже не знаю, как… как говорить… – Не замечая окружающего и словно бы всматриваясь за стены в непредсказуемое будущее, Сугайгунтунг снова сел, на ощупь отыскав стул. – Генетический код человека много сложнее, но он не обязательно отличается от генетического кода бактерии. Генетический код человека приказывает клеткам делиться и комбинироваться, а код бактерии – делиться и рассеиваться. Но в обоих случаях главное – «делиться».

Он умолк.

– Но если вы можете наделить обезьяну способностью пользоваться языком, я бы сказал, от этого рукой подать как раз до того, что пообещало ваше правительство! – подстегнул его, сгорая от нетерпения, Дональд.

– Гм?.. – Сугайгунтунг очнулся от раздумий. – Ах да… С учетом имеющихся знаний, с помощью методик клонирования и тектогенетических изменений в дефектных генах Ятаканг мог бы в следующем столетии более-менее избавиться от наследственных заболеваний.

– Но ваше правительство как раз это и утверждает!

– Разве вы не понимаете, мистер Хоган? Меня не интересует, повторяю, не интересует, что они там утверждают! Они не ученые, а политики! – Сугайгунтунг тяжело вздохнул. – Что, собственно говоря, такое человек, мистер Хоган? Одна его часть – послание, веками передаваемое химическими реакциями в генетическом коде. Но это очень малая часть. Возьмите младенца и отправьте его расти среди зверей, как Маугли. В половозрелый период будет ли это человек, пусть даже не способный совокупляться и размножаться в своей физической форме? Нет, это будет плохая копия животного, которое его вырастило! Послушайте, есть участок хромосомы, который я могу – думаю, что могу, – исправить. После пятидесяти, сотни неудач я могу увеличить младенцу передний мозг настолько, что в сравнении с нами он будет все равно что мои орангутанги в сравнении со своими матерями. Кто станет учить подобного ребенка? Четыре из пяти моих обезьян убили себя потому, что мы не смогли научить их, как жить иначе, нежели по-людски. А они ведь не были людьми! Я мог бы изменить другой участок хромосомы, в котором закодированы определенные мышцы и кости, и создать человека ростом в три метра и с костями достаточно прочными, чтобы поддерживать его вес, и мышцами, чтобы он бегал, прыгал и бросал быстрее и дальше нас. В этом я уверен меньше, потому что огромная сила в моих обезьянах не требовалась. Но думаю, я сумел бы этого добиться. Возможно, у него были бы розовые глаза и отсутствовали бы волосы, но…

По телу Дональда пробежал холодок.

– Но, значит, вы могли бы вывести супермена.

– Я могу читать загогулины хромосом в ваших клетках как карту улиц этого города, – без тени тщеславия сказал Сугайгунтунг. – Если мне дать миллион клеток вашего тела, чтобы размножить их в культурах, выращенных из срезов вашей кожи, утраты которых вы не заметите, не почувствуете, я смогу сказать вам, почему с точки зрения химии вы такого, а не другого роста, почему у вас волосы именно такого цвета, почему кожа у вас светлая, а не темная, почему вы умны, почему у вас хорошее пищеварение и почему линии жизни у вас на ладонях раздваиваются в сантиметре от своего начала. Я ваших ладоней не видел – они под повязками. Но у вашего генотипа, как и любого другого, целая галактика сопутствующих характеристик. Я мог бы имплантировать клонированное ядро из одной такой клетки в другую и дать вам идентичного брата-близнеца, который был бы вашим сыном. Я могу утверждать, что, если повезет, есть значительный шанс сделать его выше, сильнее, подвижнее, предположительно даже на несколько процентов умнее вас. Если бы вы настаивали на светлых волосах, я, вероятно, мог бы сделать его блондином. Я бы пошел даже дальше, если бы вы хотели девочку, я мог бы сделать вам весьма сносную имитацию. У ребенка были бы некоторые мужские атрибуты: плоская грудь, усы. Но пениса у него не было бы.

– Но если вы можете это уже сейчас, через двадцать пять лет…

– А по прошествии этого времени кто научит мое правительство не делать ничем не подкрепленных заявлений? – прервал его Сугайгунтунг.

Дональд откинулся на подушки, голова у него начинала ныть.

– Извините, – сказал он, – я безнадежно запутался. Но по вашим словам выходит, что вы можете выполнить вторую часть программы оптимизации, ту самую, которую все считают фантастической, а вот первая, основанная на реально доступном всем знании, как раз и не может быть воплощена… Я правильно понял?

Сугайгунтунг пожал плечами.

– Я знаю, какой уровень интеллекта необходим, чтобы из абитуриента вышел хороший тектогенетик. Генофонд Ятаканга не способен породить… армию тектогенетиков, которая в ближайшие сто лет потребуется для этой программы. Разве только уничтожить ради этого всю страну… иначе такой армии у нас не будет никогда.

– Правительство отдает себе в этом отчет?

– Я говорил об этом открыто и часто, а мне отвечали, что им лучше судить о политической целесообразности, а я пусть возвращаюсь в мою лабораторию и делаю как приказано. – Сугайгунтунг помялся. – В этой стране, как, я уверен, и в вашей тоже, все склонны верить специалистам. Но специализация в одном означает невежество во всем остальном, и есть ряд непоколебимых фактов…

– Если они упрутся в факты, – рискнул высказать догадку Дональд, – то скорее всего спустят на тормозах первую часть программы и основной упор сделают на вторую. Запустят интенсивный, бьющий на немедленный эффект проект по созданию модифицированных и улучшенных людей!

– А этого ни в коем случае нельзя делать! – воскликнул Сугайгунтунг, каждое слово подчеркивая ударом кулака о ладонь. – Из пяти моих обезьян четыре покончили с собой. Мы обращались с ними крайне бережно. Но сколько бы мер предосторожности мы ни принимали, любая из них могла бы убить человека. Можно посадить сверхобезьяну в вольер и тщательно ее охранять. Но кто из нас, людей, сможет контролировать сверхчеловека? Его нельзя будет отвратить от убийства, если он пожелает убивать!

И почти неслышно добавил:

– Уж кто-кто, а вы-то должны это понимать. Всего несколько часов прошло с тех пор, как вы сами убили.

Не следовало ему этого говорить. Дональду было рукой подать до его старого «я», того, которое привыкло бесстрастно впитывать информацию, упорядочивать ее, как кусочки головоломки, пока не выстроятся новые модели. Его даже почти не беспокоил тот факт, что он не записывает, как сделал бы настоящий репортер, слова ученого на диктофон, он полагался на свою давнюю выучку просеивать и усваивать ключевые моменты. Но когда ему напомнили о том, что он совершил, у него не осталось иного выхода: чтобы смириться со случившимся и не потерять рассудок, он мог только заново осознать себя Дональдом Хоганом Модели II, опустошенным убийцей, для которого чужая смерть будничная рутина. А этот Дональд Хоган понимал, что должен максимально использовать уникальное признание запутавшегося Сугайгунтунга. И одновременно он испытывал жалость к гениальному ученому, которого любовь к своей стране привела к сообщничеству во лжи, вынудила благословить пропагандистскую выходку и толкнула на преступление против наиболее чтимых своих идеалов. Попытка примирить эти две половины оказалась непосильной, и одна половина канула в подсознание, точно атомы в перегруженной молекуле, которые только и ждут случая выпустить хранящуюся в них энергию в точке критической массы.