Джон Браннер – Всем стоять на Занзибаре (страница 88)
– В Америке больше четырехсот миллионов человек. Кое-кто среди них – коричневые, как мы, но большинство еро…
Она замялась.
– Евро… – поправил учитель.
– Европеоидные, – выговорила Сара. – Ее столица – Вашингхэм…
– Вашинг?..
– Вашингтон. Там пятьдесят два штата. Сначала их было тринадцать, но теперь в четыре раза больше. Америка очень богатая и могущественная страна, и она посылает нам хорошее зерно для посевов, новые виды кур и коров, которые лучше тех, какие у нас были, а еще много лекарств и дез… дезинфектантов, чтобы мы были здоровые.
Тут она вдруг улыбнулась и даже подпрыгнула на месте от удовольствия, как хорошо ей удался этот недлинный ответ.
– Молодец, – похвалил Гидеон.
Мальчик рядом с Сарой примерно одного с ней возраста поднял руку:
– Мне бы хотелось спросить вас, сэр…
Норман сам не заметил, как задумался. Без сомнения, для Гидеона общение с детьми привычная рутина, работа по связям с общественностью, которую ему приходится выполнять в неофициальных разъездах по стране. Но Норману это вдруг показалось диким: первый секретарь посольства США останавливается ни с того ни с сего в богом забытой деревушке и болтает с детьми! Мысль пришла и ушла – он был слишком занят попыткой упорядочить свои впечатления.
Пару секунд спустя он обнаружил, почему это стоит ему такого труда. Его шокировало то, как у всех на виду, буднично и деловито готовят к погребению труп. В современной стерильной Америке все умом понимают, что смерть и все, с нею связанное, может происходить на публике: в смерти от сердечного приступа или в более грязной гибели от рук мокера нет ничего необычного. Но мало кто своими глазами видел впавших в амок и одержимых жаждой убийства, и принято считать, что смерти место в опрятненьких больницах, подальше от глаз всех, помимо экспертов, специально обученных иметь дело с человеческим мясом.
Бениния то и дело его шокировала. Воспринимаемой зрительно и на слух, лишенной эмоционального содержания информацией, какая поступала от Салманасара или из библиотеки «Джи-Ти», можно было манипулировать, и она легко усваивалась, иными словами, подавалась в привычном формате. Но, столкнувшись с языками, запахами, местной пищей, жарким липким воздухом начала лета, хлюпаньем грязи под ботинками, он оказался в том же бедственном положении, как бушмен измучивает себя, силясь отыскать смысл в фотоснимке, пытаясь перебросить мостик через пропасть между знакомым символом и данной в ощущениях реальностью.
И все же это необходимо было сделать. В изоляции кондиционированного небоскреба «Джи-Ти» можно тысячу лет жонглировать компьютерными данными и создавать из них миллионы красивых, логичных моделей. Но нужно спуститься на землю и самому понять, точны ли эти данные, прежде чем перевести программирующие переключатели в Салманасаре с «гипотетического» на «реальное».
Его мысли разом вернулись к настоящему, словно похожий переключатель щелкнул в его собственной голове. Память проиграла ему окончание вопроса мальчика:
– …как китайцы могут причинять столько вреда в Калифорнии!
Вид у Гидеона стал недоуменный.
– Боюсь, я не совсем тебя понимаю, – помолчав, сказал он.
– Прошу, простите ребенка, сэр. – Учитель был явно сконфужен. – Это не самая тактичная тема.
– Я отвечу на любой вопрос, тактичный он или нет, – сказал Гидеон. – Я просто не совсем понял, вот и все.
– Понимаете, сэр, – объяснил мальчик, – у нас в деревне есть телевизор, и учитель заставляет нас, старших ребят, после уроков смотреть программы новостей, поэтому мы много видим про Америку. А в новостях часто появляются репортажи про ущерб, какой наносят китайские шпионы в Калифорнии. Но если американцы такие, как вы или как английские люди, а китайцы такие, как показывают по телевизору – с чудными глазами и другой кожей, – почему вы не можете их узнать и поймать?
– Смысл уловил, – мрачно сказал Норман. – Хочешь, я с этим разберусь, Гидеон?
Он оттолкнулся от дверцы машины, к которой стоял прислонившись, и подошел к детям, внимательно разглядывая спрашивающего. Не старше тринадцати лет, а вопрос свой сформулировал на первоклассном английском с легким британским акцентом. Вероятно, научился ему, копируя какого-нибудь диктора Единой Европы. Тем не менее в его возрасте это немалое достижение.
– Как тебя зовут, вундеркинд?
– Саймон, сэр. Саймон Бетакази.
– Что ж, Саймон, ты, пожалуй, уже достаточно взрослый, чтобы понимать, каково это, когда ты делаешь какую-нибудь глупость и не хочешь, чтобы другие о ней узнали. Не потому, что тебя накажут, а потому, что над тобой будут смеяться. Или потому, что все считают тебя самым умным мальчиком в школе, а умные мальчики просто не могут делать таких глупостей. Сечешь?
Саймон кивнул, лицо у него стало внимательным и напряженным.
– Вот только иногда случаются вещи настолько серьезные, что их никак не спрячешь. Предположим, ты… гм! Предположим, ты опрокинул кувшин молока, и другого молока в доме нет? Виноват ты, но случилось это потому, что ты дурачился, скажем, пытался посмотреть, не сможешь ли повисеть, зацепившись ногами за потолочные балки.
Саймон уставился на него непонимающим взглядом, и учитель, улыбнувшись, сказал что-то на шинка. Лицо мальчика просветлело, и он едва подавил ухмылку.
– Так. Ты мог бы попытаться свалить вину на кого-то другого… Нет, я уверен, ты бы этого не сделал, ты хороший мальчик. Ты мог бы попробовать обвинить свинью, которая бросилась тебе под ноги, или курицу, которая тебя неожиданно напугала, и ты упал на кувшин. Китайцам пришлось бы быть очень умными, чтобы причинить столько вреда, как об этом рассказывают по телевизору. Но поскольку Америка – большая, богатая, могущественная и гордая страна, нам неприятно признавать, что у нас есть люди, которые несчастливы. Если уж на то пошло, настолько несчастны, что хотят изменить то, как ею управляют. Но таких немного, и поэтому сами они изменить ничего не могут. И вот поэтому они выходят из себя и ломают вещи, как делают это люди повсюду. И еще есть другие люди, которым тоже хотелось бы многое изменить, но которые сами никогда не станут бросать бомбы или поджигать дома. А вот если бы они сочли, что таких, как они, много, тогда тоже могли бы начать что-нибудь портить. Поэтому мы позволяем им думать, что на самом деле виноват кто-то другой. Понимаешь?
– Это, возможно, для него сложновато, – сказал шепотом Норману учитель.
– Нет, я понимаю, – с чувством ответил Саймон. – Я, честное слово, видел, как двое человек вышли из себя. Это было, когда я в прошлом году ездил к моему кузену на север. Я видел, как поссорились дама и джентльмен иноко.
На языке у Нормана вертелось недоверчивое восклицание. Однако не успел он и рта открыть, как Гидеон вежливо кашлянул.
– Прошу прощения, но нам пора ехать, – твердо сказал он.
– Разумеется, – просиял учитель. – Большое спасибо за вашу доброту. Класс, трижды ура нашим гостям! Гип-гип…
Они уже выехали из селения, когда Норман спросил:
– Как бы Государство отнеслось к такой… э… презентации?
– Это было честно, – пожал плечами Гидеон. – Совсем не то, что они услышат по телевизору, но честно.
Норман помялся.
– Мне хотелось спросить кое-что, но это кажется таким глупым… Черт! Почему маленькому Саймону так не терпелось подчеркнуть, что он видел, как кто-то выходит из себя?
– Это очень смышленый парнишка. И опытный.
– Всякому видно, что он не простак! Но я спрашивал про…
– Он сказал это по-английски. Он не смог бы сказать этого на шинка, на своем родном языке, а суметь выразить незнакомые понятия на чужом языке – это ведь очень неплохо для подростка, да?
Норман в замешательстве потряс головой.
– Спроси у лингвиста… как там его зовут? Того, которого ты с собой привез.
– Дерек Квимби.
– Ага. Спроси у него, можно ли сказать «выйти из себя» на шинка. Невозможно. Можно только употребить слово, которое означает «безумный».
– Но…
– Поверь мне на слово. – Осторожно пробираясь между рытвин, Гидеон вошел в некрутой поворот. – Я сам шинка знаю довольно плохо, но кое-как объясняюсь. Факты таковы: можно сказать «раздосадован» или даже «раздражен», но оба слова в языке шинка происходят от корня со значением «кредитор». Тот, на кого ты рассердился, должен перед тобой извиниться точно так же, как задолжавший должен отдать тебе деньги или корову. Можно сказать «помешавшийся» и поставить перед ним один-два смягчающих эпитета – или от корня со значением «забавный», или от корня со значением «слезы». В последнем случае, вы говорите о человеке, который окончательно выжил из ума, а следовательно, болен, и за ним надо ухаживать и убирать. В первом случае ты предлагаешь собеседнику посмеяться над кем-то, кто не в себе, но рано или поздно в себя придет.
– Они воспринимают гнев как безумие в буквальном смысле?
– Они не считают его достаточно важным, чтобы иметь отдельное слово для его обозначения, вот и все.
– Но должны же люди время от времени выходить из себя!
– Конечно, выходят. Я видел, как даже Зэд выходил из себя. Но не на кого-то. Это случилось в тот день, когда врачи сказали ему, что он должен уйти в отставку, иначе умрет. Надо признать, ему это чертовски помогло – прямо катарсис. Здесь люди просто не теряют голову и не творят того, о чем потом могут пожалеть. Я в Бенинии уже больше двух лет, но ни разу не видел, чтобы кто-то из родителей ударил ребенка. Я ни разу не видел, чтобы один ребенок ударил другого. Подставил подножку – да. Выпрыгнул из-за угла, изображая леопарда, – да. Знаешь, что говорили в старые времена про шинка в племени мандиго?