Джон Браннер – Всем стоять на Занзибаре (страница 48)
– Да, верно. – Дональд облизал губы, досадуя, что его втянули в беседу, когда ему хотелось только сидеть и вволю предаваться жалости к себе. Из вежливости он все же попытался собраться с мыслями. – Ну… если мужик на вечеринке пересказал все правильно, в первой половине ятакангской программы нет ничего радикально нового. Технология оптимизации населения, с помощью которой на свет позволяют рождаться только детям с хорошей наследственностью, существует уже несколько десятилетий, можно даже сказать, столетий. То есть, если не вмешиваться в естественный процесс дальше селекции, того же можно добиться обычными методами разведения. Но, полагаю, их планы идут много дальше. Да что там, уже сегодня можно сдать сперму, можно вживить оплодотворенную вовне яйцеклетку, если дефект в наследственности матери, а не отца. Черт побери, это и у нас такие услуги предлагают наши собственные компании! Да, это стоит больших денег и требует трех-четырех попыток, так как яйцеклетка очень хрупкая, но методика существует уже много лет. И если вы готовы нести расходы, пропуская благоприятные для вживления сроки, пока тектогенетики не добьются жизнеспособного ядра яйцеклетки, вы можете даже получить эмбриона посредством партеногенеза, иными словами, клона, как их еще называют. Поэтому в заявлении ятакангцев нет ничего совсем уж нового.
Возникла пауза. Наконец Норман сказал:
– Но вторая стадия? Их обещание превратить будущих детей в суперменов?..
– Подождите-ка, – вмешался Чад. – Ты ошибаешься, Дональд. На мой взгляд, тут следует учесть два совершенно новых фактора, которые надо учитывать еще прежде, чем разбираться с вопросом Нормана. Во-первых, дефицитный продукт внезапно перестанет быть таковым. Нельзя порезать и разделить на всех поровну имеющихся здоровых бэбиков, хотя люди именно это и пытаются делать, создавая клубы, с которыми мы сейчас сталкиваемся повсюду и которые дают возможность не-родителю один-два вечера в неделю нянчить чужих бэбиков. Но какое в Ятаканге население? Немногим больше двухсот миллионов, так? О каком дефиците можно говорить, если правительство действительно намерено выполнить свое обещание в таком масштабе? Второй новый фактор еще важнее: «кто-то получил что-то первым»!
Он замолчал, и на несколько долгих секунд слова тяжело повисли в воздухе точно дымное марево, а потом единым глотком допил стакан и вздохнул.
– Наверное, мне пора поискать гостиницу. Если я восстал из канавы, чтобы присоединиться к карусели перед Рагнарёком, пожалуй, надо бы довести все до конца. Завтра найду себе квартиру, забью ее таким барахлом, за каким все сегодня гоняются… Кто-нибудь знает дизайнера по помещениям, которому я могу позвонить и сказать, чтобы обустроил хату и мне при этом не докучал?
– А где же вы все это время жили? – поинтересовался Норман. – Ах… черт. Простите, что допрашиваю.
– Я нигде не жил. Спал на улице. Хотите, разрешение покажу? – Из кармана маскарадного костюма Чад достал засаленный бумажник. – Вот! – добавил он, извлекая карточку. – Сим удостоверяется и так далее. И к чертям все это.
Запихав бумажник в карман, он порвал разрешение на четыре части.
Остальные обменялись взглядами.
– Не думал, что вы так далеко зашли в своем решении выйти из игры.
– Выйти из игры? Есть только один способ это сделать, к нему испокон веков прибегали: покончить жизнь самоубийством. Я-то думал, что смогу уйти в отставку и не иметь больше дела с социумом. Как бы не так! Человек – стадное животное, не слишком общественное, но чертовски стадное, и масса просто не позволит индивидууму отколоться, будет удерживать его, пусть даже такой малостью, как выдаваемое полицией разрешение спать на улице. Потому я вернулся и сижу теперь в идиотских дедулиных тряпках, и…
Нахмурившись, он швырнул клочки в мусорную корзину. Один из них не долетел и, подрагивая точно умирающий мотылек, упал на ковер.
– Я мог бы устроить вам комнату в общежитии ООН, – предложил Элиу. – Комфорта не обещаю, но дешево и удобно.
– Деньги меня не волнуют. Я мультимиллионер.
– Что?!! – вырвалось у Нормана.
– Ну да… спасибо паршивцам, которые покупали мои книги и отказывались поступать сообразуясь с тем, что я в них писал. Эти книги вошли в программу колледжей, переведены на сорок четыре языка… Пора ради разнообразия растрясти банковские счета!
– Ну, в таком случае… – Слова замерли у Нормана на языке.
– Что ты собирался сказать?
– Я хотел сказать, что мы будем рады, если вы решите раскинуть свой татами здесь, – объяснил Норман. – Если Дональд, конечно, не против. Не знаю, как скоро меня пошлют в Бенинию, но отсутствовать я буду довольно долго. И… э… я почту за честь, если вы поживете у меня. – Прозвучало это неловко.
– С завтрашнего вечера Чад может забрать мою комнату, – сказал Дональд и слишком поздно вспомнил о микрофоне под алюминиевым креслом.
– Что стряслось? – не веря своим ушам, спросил Норман. – С чего это ты решил съехать?
– Мне приказали, – ответил Дональд.
Он откинулся в кресле и уснул еще до того, как ему на глаза опустились веки.
Прослеживая крупным планом (13)
Развесистая клюква
Полная, черноволосая, со смуглой кожей и большим красным ртом и блестящими черными глазами, Олива Алмейро казалась прямо-таки воплощением обаятельной матери семейства, вот только ее предплечья и запястья отягощали искрящиеся во множестве браслетов бриллианты и изумруды. Впечатление доброй матушки, какое она производила, было сугубо профессиональным благоприобретением. В действительности она никогда не была замужем, не говоря уже о том, что не рожала детей.
Тем не менее она настаивала, чтобы персонал агентства обращался к ней «сеньора», а не «сеньорита», и в некотором смысле имела право на ауру материнства. Она, так сказать, на короткий срок заместила мать двум с чем-то тысячам отданных на воспитание детей.
Это они обеспечили ей нынешний плавучий дом, яхту «Святая Девственница» (название которой позволяло ей нередко отпускать циничные шутки), офисное здание, в котором заключались все сделки и из которого она руководила своим предприятием, международную репутацию, все материальные ценности, какие она могла купить, и второе, резервное состояние, чтобы обзавестись новыми.
И спасибо, что все это они подарили ей до сегодняшнего дня.
Ее кабинет с окнами на четыре стороны света украшали куклы всех времен и народов: глиняные животные Древнего Египта, эскимосские рыбки из моржовой кости, «страшилы» из раскрашенной соломы, резные деревянные человечки из Шварцвальда, плюшевые мишки, китайские красавицы из обрезков старинного шелка…
Все заточенные за стеклом, все слишком ценные-драгоценные, чтобы их касались детские ручонки.
– И чем это нам грозит? – сказала она в телефон, невидящим взором глядя на голубые поутру волны океана.
Отдаленный голос ответил, что еще рано судить.
– Ну так рассудите, и побыстрее! Мало нам проблем с дихроматизмом! Надо было этим паршивцам в Ятаканге… э… не важно. Думаю, мы всегда можем передислоцироваться в Бразилию!
Яростным жестом ткнув в кнопку прекращения связи, она откинулась на спинку кресла-полиформа, повернув его так, что вместо спокойного синего моря перед ней был многолюдный город на побережье.
Некоторое время спустя она нажала кнопку интеркома.
– Я решила, – сказала она. – Сгрузите на берег близнецов Лукайо и мальчишку Россо, да, тех, которых прислали из Порт-о-Пренса. Прежде чем мы их кому-нибудь сбагрим, они сожрут на сумму больше, чем мы бы получили с них навару.
– Что прикажете с ними сделать, сеньора? – спросил голос из интеркома.
– Оставьте на ступенях собора, пустите по морю в корзинке… Какая мне разница, что вы с ними сделаете, когда сгрузите на берег?
– Но, сеньора…
– Делайте как сказано, иначе сами окажетесь в корзинке посреди моря!
– Хорошо, сеньора. Только все дело в том, что та чета янки здесь, они хотят с вами встретиться, и я подумала, что может быть…
– Ах да. Расскажите мне о них.
Она слушала молча и уже через минуту определила, кто они есть. Видела она таких: отказались от всего, что у них было – дома, от работы, квартиры, друзей, – и все ради юридически законного зачатия в Пуэрто-Рико, а потом их загнала в угол неожиданная ратификация в Младшеньком штате закона о дальтонизме, и они теперь снова вынуждены задуматься об усыновлении, которое могли бы устроить и не покидая родины.
Безмолвная шутка подняла ей настроение настолько, что она снизошла:
– Ладно, пришлите их сюда. И как, вы сказали, их фамилия?
– Поттер, – повторили из интеркома.
Они вошли, держась за руки, украдкой бросали на нее взгляды, устраиваясь в креслах, на которые она им указала. Их мысли были так очевидны, словно они произносили их вслух: «Так это и есть знаменитая Олива Алмейро?» Некоторое время спустя жена отвлеклась на кукол, а муж прокашлялся.
– Сеньора Алмейро, нас…
– Поймали на горячем, – оборвала она его.
Фрэнк Поттер моргнул.
– Я не совсем…
– Вы же не думаете, что вы уникальны, правда? В чем ваша проблема? Неспособность различать цвета?