Джон Браннер – Всем стоять на Занзибаре (страница 47)

Запутавшись, потерявшись между обломками старых представлений и формированием новых, он так же не мог воспротивиться решению вашингтонского компьютера его активировать, как не мог бы вернуть к жизни мертвого пилота.

Апатично, не вникая в слова, он слушал разговор Нормана и Элиу.

– Вы представили сегодня свой план «Джи-Ти», как собирались?

– Да.

– И?..

– Оказалось, Салманасар уже выдал четыре возможные причины, почему я к ним обратился. И эту он – я хотел сказать машина… эту причину машина поставила в списке первой. – Элиу передернуло. – У них уже были заготовлены планы с учетом всех возможных обстоятельств, пробные бюджеты, даже предварительная рекламная кампания. И они как индюки раздувались от гордости, объясняя, как все предугадали заранее.

– Служба безопасности на сей раз, похоже, сработала лучше обычного, – сказал Норман. – Ко мне ни слова не просочилось.

– Говоря о Салманасаре, вы сказали «он», – вмешался Чад. – Почему?

– В «Джи-Ти» сплошь и рядом так говорят, – пробормотал Элиу.

– Сдается, что он становится членом семьи. Норман, есть хоть какая-то правда в шумихе о том, что со временем Салманасар станет подлинно разумным?

Норман развел руками, признаваясь в полном неведении.

– У нас до сих пор спорят, вышли его реакции за грань чистых рефлексов или нет. Но боюсь, это не по моей части.

– Думаю, – проворчал Чад, – если он действительно разумен, никто этого факта не заметит. Потому что мы сами неразумны.

– Когда они собираются предать проект огласке?

– Не скоро. Я настоял. Завтра мне предстоят дальнейшие переговоры. К ним собираются подключить кого-то от Государства. Вероятно, синтезатора Рафаэля Корнинга. И ты тоже, разумеется, там будешь, потому что, на мой взгляд, именно тебе следует вести переговоры с Задкиилом от лица компании. Правда, учитывая то, что я им уготовил, – горько завершил Элиу, – напрашивается вопрос, простят ли меня когда-либо бенинцы.

С каким же облегчением я отсюда уеду, – поймал себя на неожиданной мысли Дональд. – Господи, думаю, я даже был бы рад, если бы сегодня утром меня посадили в тюрьму. Я согласился бы работать на Луне или на ПРИМА, где угодно, даже в Ятаканге, лишь бы там, где я бы ожидал, что меня застанут врасплох, а не в родном городе, где все то, что казалось надежным и ординарным, вдруг дало мне под зад.

Как только они вошли, Чад, даже не спросив разрешения, отправился осматривать квартиру, заглядывая по очереди в каждую комнату и встряхивая головой будто от удивления.

– Точно в сон вернулся, знаете ли, – бросил он через плечо. – Словно проснулся, потом следующим вечером заснул и обнаружил, что сон шел без тебя своим чередом и ты вернулся в следующий эпизод.

– Так, по-вашему, та жизнь, которую вы вели последние несколько лет, более реальна, да? – осведомился Элиу.

Никто не предложил ему сесть. Он опустился в любимое кресло Нормана, поскольку оно было ближе всего, уютно в нем устроился, тщательно расправив складки бенинских одежд. Бархатный головной убор с перьями он положил на пол и потер красный след, который остался у него на лбу от шапочки.

– Более реальной? Дерьмо китовое, ну и вопрос! Но все современное, так называемое цивилизованное бытие уже само по себе попытка уйти от реальности, насколько эта ваша реальность вообще существует. Когда Дональд в последний раз смотрел на звезды? Когда Норман в последний раз вымок под дождем? От этих двоих звезды так же далеки, как цепочки огней Манхэттена! – Он ткнул большим пальцем в окно, за которым город сиял безвкусной пещерой Али-Бабы. – Процитирую самого себя – привычка, которая подтолкнула меня бросить пытаться повлиять на людей, потому что у меня кончились новые способы выражать мои мысли… Так о чем я говорил? Ах да. Реальный мир может застать вас врасплох, так? Мы только что наблюдали, как это случилось на вечеринке у Гвинни. Реальный мир ворвался в квартиру и основательно встряхнул этот расфуфыренный планктон!

– И каков же, по-вашему, будет эффект? – серьезно спросил Норман.

– Господи, ну почему ты обращаешься ко мне как к эрзацному Салманасару? Вот в чем проблема с такими, как ты, корпоративными шестеренками: вы променяли способность к независимому мышлению на сумку акций и приличную зарплату. Не против, если я себе налью?

Норман вздрогнул и молча указал на робобар, но Чад уже сам пробежал взглядом по тумблерам и клавишам набора.

– Кое-какой эффект я видел уже на самой вечеринке, – сказал Дональд. Тут его бы передернуло, но мускулы спины отказались реагировать на сигнал мозга. – Там был один мужчина, не важно, кто он. Я прочел по губам, что он говорил. А говорил он о том, как потерял любимую девушку, потому что ему не разрешили быть отцом ее детей.

– Для начала можешь умножить таких, как он, на миллион, – сказал Чад, доставая из раздатчика в робобаре «отвертку». – А может, на гораздо больший коэффициент. Хотя эту вечеринку едва ли можно считать чистой выборкой. Те, кто падок на подобные увеселения, в среднем слишком эгоистичны, чтобы рожать детей.

Он залпом проглотил свою «отвертку», кивнул одобрительно произведенному ею эффекту и снова нажал те же клавиши.

– Одну минутку, – вмешался Элиу. – Все кругом ведут себя так, будто эгоистично само желание иметь детей. И это меня тревожит. Я еще понимаю, как можно считать эгоистами пары, которые завели троих, четверых и больше. Но двое… это же только поддерживает равновесие…

– Хрестоматийный случай экономической зависти, – пожал плечами Чад. – Любое общество, которое лицемерно провозглашает идею равных возможностей, порождает зависть к тем, кому живется лучше вашего, даже если предмет этой зависти, так сказать, дефицитный продукт, нельзя разрубить и поделить на всех, поскольку при этом он будет уничтожен. Когда я был щенком, поводом для подобных обид были большие или меньшие умственные способности. Помнится, кое-кто в Тусле распускал клеветнические слухи о моих родителях по той лишь причине, что мы с сестрой были умнее остальных учеников в школе. Теперь дефицит – сами бэбики. Поэтому люди в общем и целом разделились на два лагеря: на тех, кто подпал под запрет комитетов по евгенике, считает, что их несправедливо лишили детей, и прячет кислую мину под маской праведного гнева, и на других – и их много больше, – кто не способен взять на себя ответственность за воспитание потомства и хватается за это как за предлог вторить первым.

– У меня есть взрослый сын, – помолчав, сказал Элиу. – Через год или два я, наверное, стану дедушкой. Я не почувствовал эффекта, о котором вы говорите.

– И лично я тоже, но это в основном потому, что друзей выбираю не среди тех, кто реагирует подобным образом. Правду сказать, отец из меня никакой, разве что в биологическом смысле. Мой брак распался. И мои книги служат отличным суррогатом той же базовой функции, какую выполняют для своих родителей дети.

– И какую же? – несколько враждебно поинтересовался Норман.

– Временное распространение личного влияния на среду обитания. Дети – прямая связь с будущим после нашей смерти. А также книги, произведения искусства, известность и уйма прочих вариантов. Но не могут же миллионы разочарованных родителей использовать авторство для сублимации своих проблем. Кто тогда будет их аудиторией?

– Насколько я себя знаю, у меня нет желания иметь детей, – с вызовом сказал Норман. – Невзирая на мою веру! И многие афрамы настроены так же, потому что нашему потомству придется расти в чуждой и нетерпимой среде!

– Ну, такие, как ты, сами себе суррогаты детей, – проворчал Чад. – Вы, мать вашу, слишком заняты тем, что превращаете себя в заранее запрограммированную модель, где уж вам найти время вылизывать щенков.

Норман даже привстал в кресле, уже готовый взорваться возмущенными возражениями, но, подавив их, умудрился скрыть свой порыв – потянулся за косяком из портсигара на ближайшем столике.

– Борода Пророка, я уже и не знаю, кто или что я на самом деле, – скорее себе, чем остальным сказал он, – поэтому…

Дональд едва не закричал во весь голос, услышав, как вторят его собственной мучительной дилемме. Но не успел он открыть рот, как Элиу задал Чаду новый вопрос:

– Предположим, вы правы, но что нас ждет, если прорыв ятакангских ученых действительно покончит с генетическими отклонениями как предлогом отказа от детей? Иначе говоря, если вы можете родить нормального, здорового ребенка, пусть генетически он и не ваш, это на шаг ближе к естественному процессу, чем усыновление, а я знаю десятки людей, которые брали в семью чужих детей и, по всей видимости, были вполне счастливы.

– Почему бы вам не спросить Салманасара? Извините, Элиу, я не хотел огрызаться. Просто все дело в том, что я, честное слово, решил отказаться от попыток быть в курсе дел человечества. В каких-то случаях наше поведение просто чудовищно нерационально… – Чад устало потер глаза костяшками пальцев. – Извините, – повторил он. – Могу только выдвинуть догадку. Следует ждать неприятностей. Если вдуматься, это верное пророчество на все случаи жизни. Как ни крути, что бы ни случилось, будут одни только неприятности. Но если хотите знать мнение эксперта, почему бы вам не спросить Дона? У тебя ведь научная степень по биологии или что-то такое? – завершил он, обращаясь непосредственно к Дональду.