Джон Браннер – Всем стоять на Занзибаре (страница 105)
Чад смотрел на него во все глаза. Несколько минут спустя он начал хмыкать.
– Конечно они существуют, – сказал он. – Ты только что мне о них рассказывал. Что, не врубаешься? Похоже, у тебя мозги сгнили, Норман. Ладно, ты победил, пусть никто не говорит, что я отказался помочь другу в беде. Потерпи, вот допью, а потом пойду с тобой, и мы вместе навестим Салманасара.
Все еще недоумевая, но убежденный поведением Чада, что тот отыскал трансцендентно очевидное решение, Норман уже собирался ответить, когда зазвонил телефон. Повернувшись с креслом, он нажал на кнопку.
Зажегся экран, на котором возникла взволнованная физиономия Рекса Фостера-Стерна.
– Норман! – взорвался руководитель подразделения проектов и планирования. – Что, мать твою, ты там делаешь? Проспер волосы на себе рвет от страха! Когда тебя не смогли найти для пресс-конференции, он едва в обморок не упал!
– Не страшно, – сказал Норман. – Скажи ему, я нанял особого консультанта.
Он поглядел на Чада, который пожал плечами и развел руками – и свободной, и той, которой держал стакан.
– Ты что, лучшего времени не нашел думать о наборе персонала, черт бы тебя драл? – взвился Рекс. – И вообще, что это за консультант?
– Чад Маллиган. Я сейчас его привезу поговорить с Салманасаром. Организуй ему доступ к прямому голосовому вводу через полчаса, ладно?
– Через полчаса? Норман, да ты, наверное…
– Через полчаса, – твердо повторил Норман и оборвал связь.
– А знаешь что? – сказал Чад. – Все может обернуться довольно любопытно. Я часто думал, что мне стоит познакомиться с Салом.
Прослеживая крупным планом (24)
Ни смысла, ни цели, ни оправдания
Сержант мариновал рядового 019 262 587 355 Линдта Джеральда до последнего, а передавая ему пропуск, сопроводил его угрюмым взглядом.
– Надеюсь, мать твою, в увольнении ты будешь вести себя лучше, чем на базе, Линдт!
– Есть, сержант, – сказал Джерри, который, невзирая на гражданское платье, стоял, деревянно вытянувшись по стойке смирно и устремив взгляд в пространство над плечом сержанта. За время подготовки новобранцев он потерял пять фунтов, и ему пришлось пробить еще одну дырку в ремне слаксов.
– Неудивительно, – презрительно фыркнул сержант. – В душе ты мягкозадый, да?
– Да, сержант.
– Но хотя бы кое-чему ты в армии научился, гм? Ну, не считай это аксиомой. Прежде чем с тобой покончить, мы еще душонку из тебя повытянем и переделаем как надо. Ладно, вали отсюда.
– Разрешите идти, сержант?
– Кругом, марш!
Увольнительную в Лос-Анджелес он получил на неделю позже остальных в своем призыве. В прошлый раз вместо увольнения ему достались тридцать шесть часов исправительной муштры. Он понемногу получил представление о методах армейского воспитания: любой рекрут, «замочивший ботинки» (такое в последнюю неделю было любимое выражение), сразу по прибытии становится козлом отпущения. Это избавляло унтеров от необходимости выбирать такого на свой страх и риск. Считалось, что, видя, как достается бедняге, остальной взвод будет дрожать от страха и соблюдать дисциплину.
При каждых инструктаже и тестировании он получал оценки выше среднего, поскольку был сообразительнее среднего и в лучшей физической форме. Большинство ребят в его взводе были афроамериканцами из штатов, где из-за цвета кожи не могли получить приличной работы, и им не хватало ни средств, ни смекалки, чтобы избежать призыва. Еще была горстка белых из тех же штатов и немало пуэрториканцев, которых также похватал компьютер. Линдт подозревал, что унтера выделили его сообразно негласной директиве сверху, какую издал какой-нибудь расстаравшийся чиновник, чтобы подбодрить остальной взвод: выберите высокого, красивого голубоглазого блондина и возьмите его в оборот, поскольку он не сможет пожаловаться на предубеждение.
Он был единственным блондином на весь взвод.
То, что он был лучше других, не спасло его от худшего обращения.
Тезис и антитезис дают в сумме синтез.
Вместе с остальными он поднялся на борт катера на воздушной подушке, перевозившего солдат с Плавучей базы в увольнительную на берег. Он не испытывал особого энтузиазма, что ему дали немного свободы. Он не испытывал особого энтузиазма вообще не из-за чего, только стремился держаться подальше от неприятностей. Если бы не риск показаться странным, он, наверное, предпочел бы отсидеться в бараке и писать домой.
В том месте, где катеру полагалось подняться по бетонному пандусу на трассу, какие-то ловкачи умудрились натянуть между двух столбов одну-единственную мононить производства «Джи-Ти». Штурман спешил, ведь сегодня вечером ему предстояло еще семь ходок, прежде чем он сам может уйти в увольнение, а потому налетел на мононить со скоростью почти сорок миль в час. Без малейшего усилия нить прорезала кабину, разрубила кристаллические и прочие, не такие крепкие молекулярные связи, едва оставив след в металле и пластике, поскольку они заново слиплись в соответствии с принципом Йохансена еще до того, как воздух попал на поверхность среза и свел на нет естественное сцепление.
Однако привычные нам принципы вселенной с их тягой к разделению частей нередко противятся подобному воссоединению.
По чистой случайности Джерри Линдт обернулся посмотреть на соседа, задавшего ему пустячный вопрос. Мононить прошла настолько быстро, что кожа, мускулы и позвонки в его шее не смогли воссоединиться. Может, это было и к лучшему: он мог бы остаться парализованным из-за повреждений спинного мозга. Но вид собственного тела в привычных ветровке и слаксах (а это было последнее, что с ужасом увидели глаза Джерри, когда его голова покатилась на пол) был куда страшнее адских мук, какие желал ему сержант.
По всей видимости, это было делом рук партизан, а не просто актом случайного саботажа. Немедленно организовали массированную облаву на подозреваемых, и среди двух с чем-то сотен арестованных оказалось не менее четырех подрывников на жалованье у китайцев.
Джерри Линдту это особого утешения не принесло.
Режиссерский сценарий (35)
Ждать, когда вывезут
Уже подведя Сугайгунтунга к лодке, Дональд вдруг испугался, что ученый в последний момент заупрямится. Слишком мало он знал об этом человеке, в чью жизнь ворвался будто стихийная сила. Боится ли он воды? Нет ли у него клаустрофобии, из-за которой его нельзя будет спрятать в трюме?
Но причина заминки Сугайгунтунга стала ясна с первой же его фразой:
– Вы сказали… Джога-Джонг?
– Вот именно! – рявкнул Дональд. – А кто еще сможет спрятать вас от банды, которая сейчас у власти?
– Я… я не сознавал… – Сугайгунтунг облизнул губы. – Я редко в подобные дела вмешиваюсь. Все так странно… такое потрясение. Капитан!
Шкипер поглядел на него внимательно.
– Вы действительно доверяете этому человеку?
Дональд напряг слух, не раздастся ли жужжание полицейского вертолета или пыхтение патрульного катера.
– Да, сэр, – ответил шкипер.
– Почему?
– Посмотрите на меня, сэр, и на моих друзей вон там – мы оборванцы. Посмотрите на мою лодку, которой нужна покраска и новый мотор. Маршал Солукарта твердит, что мы, рыбаки, соль нашей страны, ведь мы поставляем драгоценное пропитание, а еще фосфор, без которого наш народ не может быть здоровым и который улучшает наши мозги. А потом он устанавливает бросовую цену на рыбу по двадцать талов за корзину, а когда мы жалуемся, заявляет, что это государственная измена. Нам даже не разрешают оставить лодки и попытаться заработать больше денег на суше. При всем моем уважении к вам – вы ведь доктор Сугайгунтунг, правда? – нашей стране нужны не лучшие дети, а лучшие взрослые, которые смогли бы вырастить лучших детей.
Пожав плечами, Сугайгунтунг подошел к борту лодки. Он поискал, как бы ему забраться на планшир, но там не было ни трапа, ни ступеньки. Бросив последний нервный взгляд через плечо, Дональд убрал пистолет и помог шкиперу втащить ученого на борт.
– Вам придется спрятаться в трюме для рыбы, – сказал шкипер. – Там темно и вонь страшная. Но если мы пойдем к дальнему берегу, нас хотя бы один раз обязательно остановит патруль. Плыть придется очень медленно, и прежде чем мы рискнем подвергнуться обыску, в трюме должно быть достаточно рыбы, чтобы их обмануть.
Шкипер, очевидно, проделывал уже такое раньше, догадался Дональд, когда двое матросов принесли куски старого брезента и быстро и умело завернули в них его с Сугайгунтунгом, чтобы уберечь от воды одежду. Им велели лечь у дальней стенки трюма, где через вентиляционное отверстие поступал свежий воздух. Потом матросы предоставили их самим себе и ушли спускать на воду лодку. Вскоре ее остов завибрировал от неравномерного пыхтения турбин.
В темноте, рассеиваемой только серой полоской, где через решетку вентиляционного отверстия падал свет фонаря на мачте, Сугайгунтунг слабо заскулил.
– Не тревожьтесь, – сказал Дональд, не в силах придать своему голосу хоть сколько-нибудь убедительности.
– Я не знаю, правильно ли я поступаю, мистер Хоган. Я… я, наверное, давно попал в колею… положился на привычку и перестал сам принимать решения.
– Не понимаю, о чем вы… – Тут память подбросила ему обрывок антропологической статьи, прочитанной много лет назад. – Нет… кажется, понял. Вы говорите об обычае. Тот, кто спасает вам жизнь, берет ее взаймы на время.