Джон Бойн – Путешествие к вратам мудрости (страница 31)

Я задумался, хотя и понимал, что не смогу изменить своего решения.

– Прости, – сказал я. – Не хочу обижать тебя, ты мне всегда был дорог, сам знаешь, но сейчас ты ведешь себя глупо.

– Глупо? – негодующе повторил он.

– Да, глупо. Найди себе жену, Аки. Знаю, ты думаешь, что ни одна женщина не захочет тебя с твоими кривыми…

– Мои ноги тут ни при чем! – выкрикнул он. – И жена мне не нужна, неужто тебе невдомек? Мне нужен Перро! И только Перро!

– А мне нужно вернуться к работе, – вздохнул я, потирая уставшие глаза. – Или тебе еще есть что сказать?

– Я никогда тебя ни о чем не просил, кузен. – Аки подошел ко мне вплотную, и его настойчивость меня слегка испугала. – Я был твоим другом и союзником с того дня, когда моя мать, да славится ее имя во веки веков, привела меня, совсем маленького, в ваш дом. Но теперь я прошу: позволь Перро работать у тебя. Пожалуйста. Обучи его. Пусть он останется в нашем поселке. Умоляю тебя, кузен. Сделай это ради меня, и больше никогда и ни о чем я тебя не попрошу. Покуда я жив.

Я отвернулся, размышляя, существует ли способ дать Аки то, чего он хочет. Отчаяние, написанное на его лице, едва не вынудило меня пойти на попятный, но я сделал над собой усилие, осознав, что упорство и искусность в моем мастерстве, требующие ежедневных неустанных трудов, важнее личной преданности кому-либо, иначе не слыть мне умельцем. Не без горечи признав это, я покачал головой.

– Мне жаль, – сказал я. – Я бы сделал для тебя все что угодно, если б смог. Но на сей раз ты просишь слишком многого, друг мой. В этом деле я не в силах тебе помочь.

Аки закрыл глаза, тяжело вдохнул через нос и замер, будто окаменел. А когда он открыл глаза, в его взгляде читалось то, что никогда раньше за ним не водилось: презрение пополам с желанием причинить мне боль. Его враждебность огорчила меня, и я надеялся, что он опомнится или хотя бы на словах простит меня, но Аки лишь взял костыли и побрел прочь из мастерской.

Египет

767 г. от Р. Х.

Оглядываясь назад, я спрашиваю себя, не поддался ли я себялюбию, поставив мое искусство выше дружбы, завязавшейся еще в детстве. Но, прожив всю жизнь на берегах Канала фараонов[62] и расписывая красками корпуса лодок, перевозивших товары с берегов Нила до Красного моря и обратно, я не хотел, чтобы кто-нибудь из соперников занял мое место. По тем же соображениям я скрупулезно выбирал заказы, отдавая предпочтение более сложным и необычным запросам, и мне было приятно знать, что по маршрутам шелковой торговли плыли десятки кораблей, радующих глаз моей живописью.

Вот почему, когда великий халиф Аль-Мансур, да славится имя его во веки веков, объявил, что закрывает этот торговый путь в наказание южным бунтарским государствам, я забеспокоился, предположив, что моя работа станет никому не нужной. Жена моя Кхепри, жизнерадостная по натуре, старалась изо всех сил ободрить меня, уверяя, что на прожитье нам хватит наших накоплений – во всяком случае до тех пор, пока известный своей взбалмошностью халиф не пересмотрит свое решение, но я видел, что она встревожена, ведь к нашей семье из двух человек добавился третий – сынок Эсхак, которому вскоре исполнится год.

Забот нам всегда хватало, но более всего осложняли нашу жизнь непредвиденные беды. Мой любимый двоюродный брат Хаджер, с которым мы если и ссорились, то полтора раза за двадцать лет, стал мне чужим человеком. Даже когда у меня родился сын, кузен не потрудился поздравить меня либо принести подарок ребенку, хотя и знал, сколь долго мы с Кхепри ждали этого счастья. И будто мало нам было одного семейного разлада, постоянные жалобы и наскоки моей сестры Абры, не говоря уж о настойчивых просьбах избавить ее от житейских трудностей, сделались столь невыносимыми, что я каждый раз с ужасом наблюдал, как она шагает мне навстречу и лицо ее алеет от ярости и надуманных обид.

– Мы могли бы перебраться подальше на север, – однажды вечером предложил я Кхепри, когда мы пересчитывали наши сбережения, убывавшие с каждым днем, поскольку мои контракты испарились.

Жена удивленно взглянула на меня:

– Я думала, ты не хочешь уезжать из родного города.

– Не хочу, – подтвердил я. – Но если я не работаю, значит, вскоре мы перестанем есть. И я уже уезжал отсюда один раз, помнишь? Когда встретил тебя. Так что я не боюсь очутиться в большом мире, что бы тот ни приберег для меня.

– А твоя родня? – спросила Кхепри. – С трудом представляю, как ты будешь жить без них.

Я пожал плечами. В конце концов, родители мои умерли, с Хаджером мы больше не виделись, а сестра была неиссякаемым источником вздорных жалоб и требований.

– Мне нужны только ты и Эсхак, – подытожил я. – Что скажешь? Ничто не мешает нам уехать, если захотим.

Жена задумалась на мгновение и кивнула:

– Это может стать восхитительным приключением. – Улыбка озарила ее лицо. – Почему нет?

Естественно, когда я рассказал сестре о нашем намерении уехать из Исмаилии[63], Абра рассвирепела.

– Все из-за нее, да? – Сестра выплевывала слова, словно гранатовые косточки. – Она заставляет тебя уехать! У нее это давно на уме.

– Полагаю, ты говоришь о Кхепри? – устало спросил я. Как же мне надоела ее ревнивость.

– А о ком еще? Она помыкает тобой, брат. И не уймется, пока не отнимет всех и все, что тебе дорого.

– Канал фараонов закрыт, Абра! – воскликнул я, в бессилии вздымая руки к небу. – Скажи, как мне зарабатывать раскрашиванием кораблей, когда нет никаких кораблей? Разъясни это мне, и я передумаю.

Она злобно оскалилась, ибо решения этой головоломки не существовало. Села за стол, схватилась за голову и заплакала. Из соседней комнаты доносился голос ее мужа, мурлыкавшего песенки себе под нос. Самый высокий мужчина в Исмаилии, чей рост словно бросал вызов человеческим возможностям, он был таким же искусным певцом, как я солдатом.

– Ты не оставишь меня с ним одну, – понизив голос, сказала Абра. – Прошу тебя, брат, ведь находиться с ним рядом невыносимо, а ночью, когда он дотрагивается до меня… – Ее передернуло, и она обхватила себя руками. Меня ничуть не интересовало, чем эти супруги занимаются наедине, и не тянуло представлять себе, как столь высокий мужчина совокупляется с женщиной на редкость низкорослой.

– Сестра, – сказал я, отворачиваясь и прижимая ладони к ушам, – пожалуйста, ни слова больше. Умоляю.

– Я запросто могла бы поехать с тобой, – заявила она, и я обернулся к ней, хмуря лоб.

– Поехать со мной куда?

– В Александрию.

– А как же твой муж?

– Кого это волнует? Пусть остается здесь. Если я и испытываю к нему какое-либо чувство, то разве что брезгливость. Он должен был давным-давно умереть, все так думали, припоминаешь? Знай я, что он протянет столько лет, ни за что бы не вышла за него.

– А твои дети? Их ты тоже готова покинуть?

– Они чудовища, все до единого, – отмахнулась она. – Только и делают, что изводят меня весь день напролет. Беда в том, что они всегда рядом. Наедине с собой я не остаюсь ни на миг. Нет уж, пусть дети живут с папой Ксартом, он вроде бы привязался к ним. Да они и сами могут присмотреть за собой, старший – за следующей по возрасту, а та за следующим. В общем, в таком порядке.

– Меньшие только-только на ножки встали!

– Ну что ж, – чуть поразмыслив, сказала сестра, – им придется самим о себе позаботиться. Это их закалит. И возможно, настанет день, когда они скажут мне спасибо.

Я покачал головой. Ее неисчерпаемая жестокость не раз поражала меня.

– Нет, – сказал я. – Категорически нет. Так не бывает.

– Отчего же? – Встав на колени, Абра взяла меня за руки. – Разве в былые времена мы не заботились друг о друге? Ты однажды уберег меня, брат, не забыл? Дважды на самом деле.

Закрыв глаза, я отодвинулся от нее.

– Нужно, чтобы ты опять меня спас, – продолжила она более спокойным тоном. – Еще один раз, и впредь я никогда тебя ни о чем не попрошу до скончания наших дней. Просто увези меня в Александрию. Там я оставлю тебя в покое, обещаю. Я по-прежнему привлекательная женщина, все так говорят. Возможно, найду другого мужа, и…

– Нет, – сопротивляясь, я воздел ладонь к небесам.

– Но почему нет?

– Потому что не по мне разлучать мужа с женой. Не говоря уж о том, чтобы оставить детей без матери.

– Ладно, а если бы с Ксартом произошел несчастный случай? – оживилась Абра. – Тогда бы ты взял меня с собой? А если бы я прихватила с собой парочку детишек, это успокоило бы твою совесть? Кто из них тебе больше нравится? Выбери двоих. Любых двоих, кроме младенца. Он постоянно хнычет.

– Прекрати! – выкрикнул я, вскочив на ноги. – Какие бы мерзкие способы ты ни придумала, забудь о них, я в этом не участвую. Кхепри, Эсхак и я через неделю уедем, только мы втроем, а ты останешься здесь, смирись с этим. Все, разговор окончен.

Выражение ее лица снова изменилось, трогательная мольба уступила место презрению.

– Эсхак! – Она закатила глаза, а потом глянула на меня как на дурака набитого. – Ты даже не знаешь, твой ли это мальчик! Мне много чего порассказали, брат. Знаю, ты предпочитаешь вести себя так, будто среди всех прочих женщин Кхепри святая, но у нее есть прошлое. И скандальное прошлое в придачу.

– О чем ты говоришь? – разозлился я. – Где ты такого наслушалась?

– У-у, сплетня распространяется с быстротой заразы, тебе ли не знать. Слыхала я, некогда твоя ангельская женушка была весьма по вкусу мужчинам в Вади Рам[64]. Всем этим одиноким путешественникам, жаждущим податливого женского тела, чтобы было куда излить свою страстность. И Кхепри потрудилась на славу, так ведь? Я не виню тебя за то, что ты привез ее с собой, возвратясь в Исмаилию. Еще бы, ведь наверняка она освоила трюки, честным женщинам неведомые.