Джон Бойн – Путешествие к вратам мудрости (страница 30)

Хотя моя естественная привязанность к сестре не иссякла, я давно освободился от иллюзий на ее счет, и не в последнюю очередь потому, что Адриа ополчилась на мою жену. Когда я привез Калишу в Теотиуакан[60], с первого мгновения сестра обращалась с ней как с человеком, которому нельзя доверять, и, не жалея сил, норовила напакостить ей. Поначалу Адриа действовала вкрадчиво – к примеру, будто невзначай называла Калишу именем моей первой жены, либо не оставляла ей места за столом, когда готовила на всю семью, – но со временем стало очевидно, что этими мелкими проявлениями тирании Адриа стремилась унизить мою вторую жену. Ревнивый характер сестры давно тяготил меня, к тому же у нас имелись общие мрачные тайны, и мне начинало казаться, что лучше бы нам отдалиться друг от друга.

– За что она меня так ненавидит? – спросила Калиша, когда мы однажды вечером шли по Дороге мертвых к Пирамиде Солнца.

Постройка эта насчитывала века, и мне нравилось воображать, как мои предки волокут камни под заботливым присмотром Серро-Гордо[61], подбадривая себя мыслью, что потомки будут любоваться плодами их трудов до скончания времен. Цветные рисунки на камнях изображали пантер, змей, крокодилов, а также неведомых мне животных, и всякий раз, когда я прижимал ладонь к камню, мне чудилось, будто я проникаю в самую суть жизни ушедших поколений.

Однажды, забравшись на вершину Серро-Гордо, я глазел на простиравшийся внизу город. Должно быть, палящий зной вкупе с пустым желудком подшутили надо мной, заморочив мне голову причудливыми видениями. Картины, мерцавшие у меня перед глазами, казались столь подлинными, что солнце взошло и закатилось дважды, прежде чем дурман начал рассеиваться. Но сперва я ощутил, как на меня снисходит дух Сыча-Копьеметателя, и с тех пор каждый раз, когда вдохновение покидало меня, я приходил сюда в надежде сподобиться еще одного откровения, но, к моему разочарованию, ничего подобного больше не повторилось.

– Так чем же я могла досадить ей? – спросила Калиша.

– Дело не в тебе. – Я поднес ее ладонь к губам и поочередно поцеловал все пальцы.

Пробегавший мимо нас мальчишка захихикал, увидев, как мы нежничаем на людях, а когда я топнул ногой, малец с воплем бросился наутек.

– Характер у нее испортился еще в детстве. Она много чего себе позволяла…

– Например?

Я колебался. Иметь секреты от жены мне не хотелось, но я загодя решил не посвящать ее в некоторые из наиболее ужасающих происшествий в моей жизни.

– Нрав у нее тяжелый. И она терпеть не может чьего-либо превосходства. А к тебе придирается, думаю, потому что всегда завидовала женщинам, которых я любил больше, чем ее.

– С Лариа она была такой же грубой?

– Нет, – покачал я головой. – Впрочем, после нашей свадьбы Лариа прожила всего несколько часов, и у Адрии просто не было возможности встрять между нами. Но давай лучше выбросим все это из головы. Она не сможет навредить тебе, любимая, никоим образом. Никто не сможет. Пока я дышу.

Приободрившейся моя жена, однако, не выглядела. Добродушная Калиша ненавидела распри и страдала от того, что злоба моей сестры всегда была направлена на нее, хотя она трудилась с утра до ночи, стараясь завоевать расположение моей семьи. Верно, Адриа обладала бесспорным превосходством над моей женой – она была матерью шестерых детей, тогда как мы с Калишей пока не произвели на свет ни одного ребенка. Порой мы загорались надеждой, когда живот Калиши начинал набухать, но каждый раз в таких случаях она просыпалась среди ночи, потому что кровь текла по ее ногам, и мы теряли ребенка, не увидевшего даже рассвета.

– Брат, ты должен быть доволен своим выбором новой жены, – обронила недавно Адриа, сидя у нас в гостях, и, взглянув на нее, я насторожился в ожидании какого-нибудь заковыристого оскорбления.

– Я и доволен. – Мне пришлось напрягать голос, чтобы она меня услышала поверх шума и гама, производимого моими племянниками и племянницами; о хороших манерах они понятия не имели и походили на стадо животных, что разводят на скотных дворах. – Почему ты заговорила об этом именно сейчас?

– Потому что жизнь протекает много спокойнее, когда тебя не окружают орущие дети. – Взмахом руки сестра указала на свой буйный выводок. – Что ни говори, но бесплодная пашня добавляет семейной жизни безмятежности.

Калиша оторопела от столь наглого высказывания, а затем вышла из комнаты в глубокой задумчивости. Если поначалу она не спешила стать матерью, теперь ей страстно хотелось родить, и ежемесячное разочарование угнетало ее.

– Это было необходимо? – спросил я, вставая, чтобы последовать за женой. – Обязательно быть такой жестокой?

Адриа лишь пожала плечами:

– Тебе объяснить? Это помогает скоротать время. Мне приходится искать и находить удовольствия где только можно.

Поскольку в глубине души я был человеком мирным, лишенным всякого пристрастия к военному делу, наверное, покажется слегка несообразным то, что с малолетства я занимался изготовлением мечей. Мне доставляло несказанное удовольствие выискивать подходящую сталь, раскалять ее в жаркой кузнице до нужной температуры, а потом, вооружившись молотками, создавать безупречно гладкое лезвие. Рисунок на рукояти был особенно важен для меня, как и поиски драгоценного камня для головки рукояти, и каждое из моих изделий я помечал символическим изображением пирамиды на кончике лезвия, как бы ставил подпись, давая знать, что меч сделан мною. Мое мастерство прославило меня, и хотя я с готовностью ковал оружие для кого угодно, лишь бы заплатили требуемую цену, поистине счастлив я бывал, когда меня просили изготовить замысловатый меч для какого-нибудь богатого воина, пожелавшего, чтобы орудие смерти привело в восхищение его жертву, даже если этим орудием он снесет сопернику голову.

В тот день я как раз работал над одной из таких вещиц, предназначавшейся местному ахаву, – красивой рапирой с изумрудом в виде звезды – когда в мастерскую приковылял мой двоюродный брат Аки, за ним следовал наш подмастерье Перро. Любое оружие с изображением пирамиды должно было обладать высочайшими достоинствами, но, увы, Перро столь тонкая работа оказалась не по плечу, и несколькими днями ранее мне пришлось сообщить ему, что я более не нуждаюсь в его услугах. Это известие он воспринял плохо, хотя и не настолько плохо, как Аки, с того дня избегавший меня. И я почувствовал некоторую тревогу, увидев их вдвоем.

Убрав инструменты, я отошел от кузнечного горна и вежливо поздоровался с ними.

– Ты занят, кузен? – спросил Аки, оглядывая разложенные на столах клинки, рукояти и ножны, все в различной степени готовности, над которыми я работал.

– Как обычно, – ответил я.

– Не многовато ли работы для одного человека?

Я улыбнулся – к делу он приступил почти с ходу.

– Аки, – сказал я, – понимаю, ты расстроен тем, что я более не могу держать здесь Перро, но…

– Я просто беспокоюсь за тебя, вот и все. – Усевшись на скамью, он приставил костыли к стене. – У тебя уйма заказов, и ты корпишь в мастерской с утра до позднего вечера. Твоя жена наверняка скучает по тебе, разве нет?

– Моя жена не возражает, – предостерегающим тоном ответил я.

К его желанию вернуть в мастерскую своего друга я относился с пониманием, но мне не понравилось, что он приплел к нашим разногласиям Калишу. Однако, сознавая, что безработному Перро придется нелегко, я подошел к встроенному в стену стальному ящику, ключ от которого имелся только у меня. Открыв ящик, я вынул горсть монет и вручил их Перро.

– Знаю, деньги невеликие, – но тебе должно хватить, пока не найдешь что-нибудь еще. Работник ты старательный, друг мой, и со временем, возможно, станешь…

– Если он такой старательный, тогда почему ты прогоняешь его? – выкрикнул мой двоюродный брат.

– Потому что он недостаточно хорош, – сказал я. – Для меня. Все просто.

– Я могу стать лучше, – подал голос Перро. – Если бы вы были терпеливы со мной, я уверен, что вскоре…

– Мне жаль, – покачал я головой, – но у меня нет времени учительствовать. Я слишком занят, чтобы брать на себя еще и обязанности наставника.

– Кузен. – Поднявшись, Аки проковылял ко мне и взял меня за руки. – Перро говорит, что если он не сможет вернуться в твою мастерскую, то ему ничего не останется, кроме как возвратиться в Тапачулу.

– Значит, так тому и быть, – ответил я, не совсем понимая, какое мне дело до отъезда Перро. В конце концов, я его едва знал и не нес ни малейшей ответственности за его благополучие, и если ему суждено вернуться на юг страны к своей семье, я, скорее всего, забуду о нем даже прежде, чем вся родня обнимется с ним.

– Но до его деревни ехать три недели, – почти заорал Аки, обманутый в своих ожиданиях. – Если он уедет, то уже не вернется!

Я смотрел на него, чувствуя, как во мне нарастает гнев. Обернувшись к Перро, я попросил его ненадолго оставить нас с Аки наедине. Парень кивнул и вышел на улицу. Закрыв за ним дверь, я уставился на моего кузена.

– К чему все это? – спросил я. – Знаю, ты привязался к пареньку, но…

– Больше чем привязался, – сказал Аки. – Мы без ума друг от друга и не можем жить порознь.

– Хочешь сказать, ты по-прежнему состоишь с ним в интимной связи?

– Я люблю его, кузен, – ответил Аки. – Он должен остаться здесь. Я не могу поехать с ним, Тапачула не слишком подходящее место для калек вроде меня. Его семья никогда меня не примет.