Джон Бирд – Сэр Бэзил. Задача – умереть (страница 48)

Меня накрыла новая волна паники, когда я подумал, что, возможно, это и есть ад. Абсолютное, немыслимое одиночество. Навсегда. Вечность.

Мне захотелось закричать – но я не мог издать ни звука. Мне показалось, что я заперт внутри себя, внутри своего сознания. И это стало последней каплей. Вся моя воля собралась ради одной цели – вырваться. Покинуть пределы этой пустоты. Потому что должно было существовать что-то, кроме нее. Я точно это знал.

И тогда в темноте возник первый звук – монотонный писк. А затем, чуть тише, но так же размеренно – ровный шорох и шелест. Долгое, очень долгое время не было ничего другого, но даже эти звуки я слушал с благодарностью. А потом раздался какой-то тихий скрип, стук, звук шагов, и я почувствовал прикосновение к своей руке. И вместе с ним вернулись все остальные ощущения – боль в спине, в руках, в носу, затекшие запястья и щиколотки. Я вздрогнул и открыл глаза. В них ударил яркий свет, я моргнул, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть. А затем тихий, но сильный женский голос спросил:

– Вы слышите меня? Моргните, если слышите.

Я послушно моргнул.

– Вы помните, как вас зовут?

Открыть рот и заставить себя произнести хоть слово оказалось невероятно сложно. Но, наконец, мне удалось еле слышно пробормотать:

– Меня зовут… Сэр Бэзил.

И после этого я тут же отключился обратно.

Первые несколько дней ушли на то, чтобы осознать, что я действительно жив и вернулся в реальный мир. Большую часть времени я спал, но в периоды бодрствования, сначала короткие, а затем все более продолжительные, я каждое мгновение наслаждался этой невозможной, невероятной правдой. Я жил. Опутанный трубками, подключенный к аппаратам, не способный толком пошевелиться – но жил.

А потом жизнь во всем ее сложном многообразии стала все больше захватывать меня, и времени на наслаждение уже не осталось. Потому что жить, как обычно, оказалось совсем не просто.

Самой большой проблемой оказались родители. Конечно, они тут же приехали в больницу, когда им сообщили, что их сын лежит в коме. Они прошли все – панику и жгучую надежду первых дней, томительное ожидание следующие нескольких недель и, наконец, мрачную предопределенность, когда врачи объяснили, что после трех-четырех недель рассчитывать уже особенно не на что. Да, он может выйти из комы. Но…

Однако родители видели, как приходили в себя остальные шестеро. Как странные люди по очереди забирали от них странные приборы. Как, сильно позже, очнулась Кэт. Поэтому, несмотря на прогнозы врачей, верили до конца. Другие ведь пришли в себя! Значит, и у нашего сына есть шанс.

Когда я очнулся, мама ненадолго сошла с ума – настолько, что ее не пустили ко мне в первые дни. Отца пустили. Большую часть времени он молчал. Щетина, покрывавшая щеки, стала седой.

Как только я смог более-менее внятно говорить, мне захотелось навестить остальных – и в первую очередь, конечно, Кэт. Я надеялся, она уже знает, что я очнулся. Но все равно мне не терпелось увидеть ее.

Однако это оказалось не так просто сделать. Ходить я, разумеется, еще не мог – даже с ложкой справлялся с большим трудом, а телефон и вовсе казался неподъемным кирпичом. Но в больнице кресла-каталки были наперечет, и просто так разъезжать по гостям их никто не давал. Можно было попросить завернуть в другие палаты по дороге на прогулку – но на улицу меня еще не выпускали, боясь за мой ослабленный иммунитет.

Тогда я попросил маму, которая уже пришла в себя и навещала меня каждый день, найти, в какой палате находится Екатерина Кустицкая, лежавшая вместе со мной в реанимации. Мама вернулась довольно быстро и сообщила, что Кэт перевезли в какую-то частную клинику.

Ну конечно. Вряд ли ее папа мог допустить, чтобы его дочь лежала в обычной городской больнице.

Я немного расстроился. Мне было приятно думать, что Кэт где-то здесь, рядом, и скоро я смогу ее увидеть. Это было одним из основных стимулов пытаться как можно скорее восстановиться. Но в частной клинике лежать наверняка было куда приятнее, чем здесь, среди растрескавшихся зеленых стен и усталых сестер и врачей. Поэтому я порадовался за Кэт, с неимоверным трудом поднял с тумбочки телефон-кирпич и полез в «Вконтакте». Мы с Кэт не были там друзьями – до сих пор в реальной жизни мы, кажется, даже ни разу не разговаривали друг с другом – но найти ее в соцсети было делом пары секунд.

Найти, чтобы увидеть пустую страницу с фотографией и надписью: «Екатерина ограничила доступ к своей странице».

На фотографии Кэт была очень серьезной и смотрела прямо в камеру – прямо на меня. Ее лицо не сильно отличалось от эльфийского аватара, а глаза были и вовсе точно такими же. Темными и бездонными.

Я нахмурился – но не сдался. Нашел ее группу, страницу старосты Ольги, написал той сообщение, где попросил дать телефон Кэт и объяснил, кто я и зачем мне номер. Староста ответила очень теплым сообщением с пожеланиями скорейшего выздоровления – разумеется, наша история была известна всему институту. Прислала номер Кэт.

Я битый час лежал с телефоном в руке, пытаясь придумать, что написать. Казалось невозможным уместить все то, что я хотел ей сказать, в пару простых фраз. В конце концов, я напечатал: «Привет. Это Базз. Как ты?», – и нажал «отправить».

Я надеялся, что она уже пришла в себя настолько, чтобы прочитать мое сообщение и ответить.

Сначала я проверял телефон каждую минуту. Потом, уговорив себя, что она может, например, спать – каждые пять минут. Потом я начал волноваться, что, может быть, с Кэт все куда хуже, чем со мной. Я попросил маму выяснить, в какую клинику перевели Кэт. Нашел телефон регистратуры.

– Эм-си-эм клиник, администратор Наталья. Чем могу помочь?

– К вам неделю назад из сорок третьей больницы перевели Кустицкую Екатерину, после комы.

– Одну минуту.

Я ждал, пока в трубке играла приятная музыка.

– Прошу прощения за ожидание. А по какому вопросу вы обращаетесь?

– Я хотел узнать, как она.

– А кем вы ей приходитесь?

– Я… друг.

В трубке повисла пауза.

– Извините, но мы предоставляем информацию о здоровье пациентов только родственникам и доверенным лицам. Могу я еще чем-нибудь вам помочь?

Я положил трубку.

На следующий день я отправил сообщение старосте Ольге с вопросом, знают ли они что-нибудь о состоянии Кэт. Та ответила не сразу, но вечером написала, что общалась с Кэт в мессенджере, и та сказала, что ей уже лучше.

Я выдохнул. Во всяком случае, она отвечала Оле. И говорила, что ей лучше. Может, я неправильно вбил номер?

Но все было верно. И тогда я решил, что Кэт просто не хочет разговаривать со мной. Может, она не простила мне, что я ее убил – пусть и для ее же блага. Может, я ассоциировался у нее с тем, что она очень хотела забыть.

А может, и в игре она была со мной просто потому, что так было удобнее. Проще. Потому что она знала, что нравится мне, и хотела наверняка заручиться моей поддержкой. Она отдалась Кадису, когда посчитала это необходимой мерой – кто сказал, что она не могла так же поступить со мной?

Это были невеселые и неприятные мысли. Но у меня было на них все меньше и меньше времени.

Каждый день меня ждали многочисленные процедуры – лечебная гимнастика, беседы с психологом, анализы и обследования. Врачи явно были удивлены скоростью, с которой я восстанавливался – ко мне стали водить студентов-медиков, чтобы показать уникальный случай.

Еще один раз ко мне приходил следователь из прокуратуры. Однако вопросы, которые он задавал, намекали, что он скорее хотел убедиться, не сболтну ли я лишнего. Я заверил его, что ничего не помню, ничего не знаю и мечтаю только поскорее обо всем позабыть.

Разумеется, я ни о чем не забыл. И мне очень хотелось поговорить с людьми, которые были виноваты в том, что задача сесть на кровати представляла для меня серьезную проблему. Но я твердо решил отложить этот разговор. Для начала я хотел научиться не только садиться, но и ходить. А до этого было еще очень, очень далеко.

Оглядываясь назад, я понимал, что все вернулось на круги своя куда быстрее, чем можно было предположить. Я вышел из комы в конце марта, а к концу апреля уже перестал ходить на занятия ЛФК. Врач что-то лепетал про необходимость длительной терапии, но я знал, что мне это больше не нужно. Я чувствовал себя прекрасно. Во всяком случае, физически.

Мне пришлось взять академ. Вообще-то, на первом курсе его не давали – но для меня и остальных «коматозников» сделали исключение ввиду особых обстоятельств. Однако комнату на это время мне дать не могли – значит, нужно было или возвращаться в родной город к родителям, или искать себе жилье.

Но возвращаться к себе я не хотел. У меня была здесь еще пара незавершенных дел. Одно из них звали «Создатели». Второе – Кэт.

Жилье нашлось проще, чем я думал: Валя, счастливый обладатель бабушкиного наследства, пустил меня к себе, причем совершенно бесплатно. Я догадывался, что одной из причин такого щедрого жеста могло быть банальное любопытство – он рассчитывал, что я расскажу ему, что же в действительности с нами произошло. По институту ходили слухи, один другого немыслимее – и все же ни один из них не дотягивал в своей неправдоподобности до реальной истории.

Валя, впрочем, быстро разочаровался – ничего рассказывать я ему не стал. И даже отказался разделить вечерние посиделки за компом, предпочитая в это время читать или смотреть фильмы.