Джон Адамс – Хаос на пороге (сборник) (страница 69)
– Пошустрей! Главное – не позволять им очухаться, – скомандовал Уитмен через дверь.
Внутри находилась дюжина полицейских – почти в два раза меньше, чем обитателей комнаты, но, по крайней мере, Уитмен обеспечил полицейских всем, чем мог – защитной экипировкой, шлемами, перчатками из толстой кожи. Они готовили больных к отправке в больницу: руки стягивали пластиковыми наручниками с автоблокировкой, а на голову набрасывали толстый холщовый мешок – более надежных средств ограничения не нашлось. У выхода поджидала колонна машин «Скорой помощи».
Уитмен повернулся к женщине, которая привела его в подвал. Она рыдала в голос.
– Вы говорили, что содержали их в чистоте. Надо полагать, это означает, что раз в неделю их мыли из шланга. К ним прикасался кто-нибудь?
Женщина уставилась на него глазами, полными слез.
– Конечно, – всхлипнула она. – Мы не относились к ним, как к скотине.
Уитмен прервал ее, подняв руку. Ему не доставляло удовольствия хамить – просто сейчас было не время распускать сопли.
– Они покусали кого-нибудь?
– Такое… случалось, – ответила женщина, пожав плечами.
Паскудство! Придется еще и часть общины отправить на диагностику!
– После укусов никто не заболел, и мы предположили, что болезнь не заразна, – пояснила женщина.
Из комнаты послышались нечленораздельные выкрики. Уитмен шагнул к двери и заглянул в смотровое окошко: один полисмен отбивался дубинкой от напавшего на него больного, другой пытался прорваться к двери, но в него вцепились сразу трое одичалых и повалили на пол.
Один из них принялся срывать с полицейского шлем.
– Все на выход! – взревел Уитмен, но было поздно. Полицейские разом выхватили дубинки и набросились на одичалых, в панике нанося удары куда попало.
Уитмен схватил ближайшего полисмена за плечо. Тот резко повернулся и двинул Уитмена дубинкой в живот. Уитмен сложился пополам и рухнул навзничь.
Все полетело к чертовой матери.
Филипс отрегулировал резкость и снова взглянул в микроскоп. Ничего не поменялось: пористые участки никуда не делись, игнорировать их было нельзя. Именно это Филипс и предполагал увидеть.
– Образец тридцать девять «а», – обратился он к лаборанту, не отрывая глаз от окуляра.
Лаборант сменил стекло. В поле зрения возникли розовые и белые овальные пятна, напоминающие колбасу салями в разрезе; так и должен выглядеть срез нормального здорового мозга. Однако этот и прочие срезы мозга Тринадцатой, перенесшей тяжелую инфекцию, усеивали загадочные пористые участки, словно их прогрызли микроскопические мыши.
– Образец сорок «а», – скомандовал Филипс.
Из храма с воплем выбежал мужчина в черном костюме. Кровь, стекающая с расцарапанного лица, заливала воротник. Цветные витражи осветились вспышкой изнутри, послышались выстрелы. Уитмен выбежал из храма, таща за собой заведующую хосписом. Она была цела, но визжала без умолку. Оттолкнув ее от себя, Уитмен вернулся ко входу: перепрыгивая через церковные скамьи, на него несся одичалый в разорванной футболке, с его подбородка капала кровь. У кафедры без движения лежал полицейский.
Уитмен выхватил «Тейзер», выстрелил одичалому в грудь, и он тут же рухнул на пол. Затем подбежал к полицейскому и проверил пульс: живой, дышит, но подняться не в состоянии. Шок, решил Уитмен. На руке полицейского недоставало трех пальцев.
Уитмен помнил, что надо делать. Он сдернул с себя ремень и затянул его на локте пострадавшего, чтобы остановить кровотечение.
Позади него бесшумно вставал на ноги одичалый, держась рукой за спинку скамьи.
Уитмен потянулся за «Тейзером». Бесполезно – электрошокер рассчитан только на одно применение. Да и прежде Уитмену не требовалось стрелять более одного раза.
Одичалый, стряхивая с себя действие электрошока, неуверенно шагнул в направлении оперативника.
Шаг. Еще шаг.
По лестнице, ведущей из подвала, валили остальные одичалые.
В комнате было полно людей, но Филипс, казалось, их не замечал. Усилием воли он поднял глаза на Президента и вымолвил:
– Исследования показывают, что мы имеем дело с прионной инфекцией.
Президента, должно быть, проинформировали заранее, потому что он спросил:
– Вроде болезни Крейтцфельдта-Якоба или куру? Боюсь, я не до конца понимаю, что такое прион.
Филипс кивнул.
– Все это прионные инфекции. Строго говоря, прион – неживой инфекционный агент. Белок, свернувшийся неправильно. Обычно прионные заболевания передаются через прямой контакт с тканями мозга зараженного. Однако в данном случае это не совсем так. Возбудитель… не то чтобы мутировал – он просто сложился другим образом. И передается при контакте с биологическими жидкостями.
– Как вирусы.
– Да. Но, в отличие от вирусов, для заражения достаточно малейшего соприкосновения с инфицированным материалом. С кровотоком прион попадает в мозг, где остается навсегда. Иммунная система на него не реагирует. Попав в организм хозяина, прион начинает размножаться. Создавать свои копии. Со временем экспоненциальный рост количества прионов оказывает необратимое разрушительное воздействие на ткани мозга.
– Насколько разрушительное?
Филипс прокашлялся.
– Со временем происходит необратимое повреждение мозга. Прионная форма, с которой мы имеем дело, приводит к полному его отмиранию. У наблюдаемых в Центре не регистрируется никакой высшей нервной деятельности. У них нет мыслей. Вообще. Остались только животные инстинкты. Голод. Потребность во сне. Реакция «бей или беги».
– Поэтому они нападают на всех подряд?
– Да, – ответил Филипс. – Да, поэтому.
– Это излечимо? Лекарство хотя бы есть?
– Нет, – ответил Филипс. – Мы бессильны. При накоплении критического количества прионов мозг коллапсирует. Это необратимый процесс.
– А диагностика? Если диагностировать болезнь на ранней стадии, можно спасти людей.
– Методов диагностики не существует.
– То есть как это?
– Обнаружить прионную инфекцию до появления симптомов невозможно. А когда болезнь становится очевидной, уже слишком поздно. С точностью определить наличие прионного заболевания можно только гистохимическими методами, вынув мозг, – Филипс изобразил подобие улыбки. – Посмертно, разумеется.
Президент прошептал что-то одному из советников, затем снова повернулся к Филипсу.
– Сколько времени проходит от заражения до состояния невменяемости?
– Это… пожалуй, самое страшное. Если предположить, что возбудитель сходен с уже известными прионными формами, то инкубационная фаза может длиться до двадцати лет.
Президент подался вперед.
– Вы хотите сказать, что эти… индивиды заразились двадцать лет назад? И все это время заражали остальных? А мы до сегодняшнего дня ни о чем не подозревали?
– Боюсь, что да.
Уитмен безуспешно дергал кобуру на ремне полицейского. От страха он шевелил пальцами.
Одичалый шагнул еще ближе. Его глаза сверкали, как раскаленные докрасна лампады.
Он пригнулся, щелкая зубами, упал на четвереньки и пополз к Уитмену.
Застежка отщелкнулась, и Уитмен выхватил пистолет, мимолетом удивившись его тяжести. Оперативник никогда не стрелял из боевого оружия. Он прицелился одичалому в голову и сжал спусковой крючок.
Выстрела не последовало. Одичалый подобрался совсем близко и приготовился к прыжку. Уитмен отпихнул его ногой, но одичалый схватил оперативника за лодыжку и потянулся к ней.
Предохранитель! Надо снять предохранитель! Уитмен нащупал на рукоятке рычажок и нажал на него.
Желтые зубы были в сантиметре от ноги Уитмена.
Выстрел снес одичалому голову. Кровь и шматки мозга брызнули во все стороны, заляпав Уитмену лицо. Он инстинктивно зажал рот, чтобы избежать контакта.